Я не могу переехать в Нью-Йорк. Не на постоянной основе. Я сказал это Симоне сгоряча, но я не могу оставить своих братьев и сестер здесь одних. Аида с каждым днем становится все красивее и доставляет все больше хлопот. Себу нужно тренироваться со мной, чтобы он мог попасть в школьную команду. Неро нуждается во мне, чтобы уберечь его от тюрьмы или от того, чтобы его убили. Он думает, что он непобедим. Или ему все равно, что это не так.

Но я все еще могу навещать Симону. Если она пойдет в Парсонс.

Себ вытворяет какой-то хитрый трюк и крадет у меня мяч на полпути к кольцу. Когда он снова пытается прицелиться, чтобы забить, я блокирую его удар, отбивая обратно.

— Тебе не удастся забить этот сраный мяч над моей головой, — говорю я ему.

— Ты на восемь дюймов выше меня, — жалуется Себ.

— Всегда найдется кто-то выше тебя. Ты должен быть быстрее, сильнее, хитрее, точнее.

Я снова бегу к кольцу, легко отбрасывая Себа в сторону своим превосходящим весом.

Забив в кольцо, я протягиваю руку, помогая подняться брату.

Себ снова встает, морщась.

Он худее и меньше меня, с большими карими глазами, которые разбивают мне сердце. Я хочу быть с ним помягче. Но как это ему поможет? Никак. Никто другой не будет делать ему поблажки.

— Попробуй еще раз, — говорю я, бросая ему мяч.

Серва получила работу в Barclays в Лондоне. Она уедет через пару недель.

— Ты взволнована? — спрашиваю я, сидя на ее кровати и наблюдая, как она упаковывает свои книги в коробки.

— Очень, — отвечает она.

Она выглядит лучше, чем за последние месяцы. Антибиотики вылечили инфекцию в ее легких, и она почти не кашляла после приема новых лекарств. Папа говорит, что через год или два ей даже могут сделать пересадку легких. Она никогда не вылечится полностью, но трансплантация может продлить ее жизнь на десятилетия.

Серва намного меньше всех нас — такая же миниатюрная и хрупкая, как кукла American Girl. Как будто ее болезнь — это проклятие, сохраняющее ее во времени. Она выглядит не старше меня, хотя между нами разница в десять лет.

В последнее время я так привыкла видеть ее в домашнем халате, что просто трепещу, когда вижу ее в платье. Это симпатичный желтый сарафан из кружева.

— Я буду скучать по тебе, — говорит она.

— Может быть, я тоже буду в Лондоне, — напоминаю я ей.

Она склоняет голову набок, изучая меня своими широко расставленными глазами.

— Правда? — говорит она. — Я думала, ты останешься в Чикаго.

Я чувствую, как жар поднимается к моим щекам.

— Почему ты так подумала?

— О, из-за того, с кем ты тайком встречаешься.

Я краснею еще сильнее.

— Я не…

Серва качает головой.

— Ты ужасная лгунья, Симона. Я видела, как ты улыбаешься, переписываясь по телефону. И когда тебе хоть когда-нибудь хотелось ходить по магазинам пять раз в неделю?

— Ну…

— Это тот самый вор?

У меня пересыхает во рту.

— Почему ты думаешь, что это он?

— Я видела фотографию в Tribune. Не так-то много гостей на бал-маскараде можно назвать «неизвестными». Не говоря уже о том, что он был размером с дом. Мне кажется, я помню, как ты говорила, что человек, который угнал нашу машину, был большим…

— Не рассказывай папе, — умоляю я ее.

— Конечно, не расскажу, — говорит Серва. Выражение ее лица серьезное. — Но я не понимаю, как ты сможешь сохранить это в секрете. И преступник, Симона? Было забавно говорить об этом после того, как он угнал машину. Но ты не можешь всерьез встречаться с ним.

— Он не такой, как ты думаешь, — огрызаюсь я.

Я не хочу говорить таким резким тоном, но я терпеть не могу, когда Серва называет Данте «преступником». Я знаю, что она представляет. Данте не такой.

— У тебя не так много опыта общения с мужчинами, — говорит Серва. — Ты доверчива, Симона, и всегда была под защитой. Ты не знаешь, что происходит в остальном мире.

Иронично слышать это от сестры, которая месяцами сидела взаперти в нашем доме. Она видела мир не намного больше, чем я.

— Я знаю Данте, — говорю я ей.

— Он преступник или нет?

— Он… он не… Это другое. Он из итальянской семьи…

— Мафия? — говорит Серва с выражением ужаса на лице.