По сути, бежать было бессмысленно, Грозовский найдет меня где угодно, если захочет, но побег дарил ложное чувство, что я смогу. Смогу сбежать далеко-далеко и больше никогда не видеть этого засранца. Не видеть его прихвостней, которые изо дня в день следили за мной, и жить себе спокойной, тихой жизнью, которой я жила до этого.

Почти переходя на бег, я вылетела из столовой. Не оглядываясь, преодолела расстояние в несколько этажей альма-матер. Но, вопреки опасениям, никто не побежал за мной в коридор. Никого не было на лестницах. И меня никто не караулил у входа в аудиторию, где должна была пройти лекция.

Неужели… Грозовский позволил мне сбежать?

Роман Грозовский

Прежде чем парни преградили Юле дорогу, вскинул руку, измазанную в джеме, и отрицательно покачал головой. Остановил. И расхохотался на всю столовую. От души. А внутри стало так легко-легко.

И было плевать, что на меня смотрят, как на ненормального. Я всегда таким был.

И останусь.

А девчонка пусть бежит. Дам ей ложную надежду на спасение, а сам подстерегу после пар. Добычу приятнее ловить самому, а потом наслаждаться триумфом. Как и растерянностью в купе с беспомощностью жертвы.

Феликс, не сдерживая смеха, припал на стул рядом со мной, хватаясь на живот.

— Во даёт!

— Не то слово. — оскалился, пробуя джем с указательного пальца.

Малиновый. Интересно, почему не персиковый? Она же вся пропитана этим запахом от пяток до макушки.

Стас, раздраженно взъерошив рыжие кудри, смотрел вслед улепетывающей девушке. А потом перевёл на меня неодобрительный взгляд и покачал головой.

— Зря ты её балуешь, Ромыч. Нужно сразу проучить. Пожалеешь.

— Я сам решу, что зря, а что нет! — рыкнул в ответ, посмотрев на Стаса исподлобья.

Настроение испортилось.

Почему-то меня дико разозлили не только слова друга, но и взгляды, направленные в сторону Снежинки. И если бы на его месте был кто-то другой, уже бы давно вылетел из столовки. При благополучном раскладе.

А при плохом…

Мы бы встретились с ним где-нибудь на ринге подпольных боёв. И спрашивать его никто бы не стал, хочет он биться или нет. За шкирку приволок бы. Тамошние зрители жаждут зрелищ и крови. И там можно дать себе волю. Не сдерживаться. Выплеснуть пар.

Еще и бабла срубить приличного.

Стас знал, что означает мой взгляд, поэтому быстро отвёл глаза. Но играющие желваки говорили о том, что он взбешён до ручки тем, что я вновь напоминаю о своём превосходстве. Не только по статусу, но и по силе.

Однажды он уже стоял со мной на ринге. А потом неделю лежал в больничной палате.

— Успокойся, Дракон. — хлопнул меня по плечу Феликс. — Аж огнём пышешь весь. Лис просто дал тебе дружеский совет.

— Пусть в жопу его себе засунет. Давно стал его адвокатом? — задал риторический вопрос и дёрнул щекой от раздражения, которое накатывало волнами. Поднялся из-за стола. — Я в душ. На пару не ждите. С Тамарой Васильевной сам потом разберусь.

Сунув руки в карманы, выходил из столовой, чувствуя на себя горящие взгляды всех, кто сидел в столовой. Весь, мать его, заляпанный малиновым джемом. Малиновым, сука! Противным и липким.

И как я вообще позволил ей провернуть с собой такое? Сначала пострадала моя малышка, Астарта, а теперь и я сам. Она не просто трогала то, что принадлежит мне. Она намеренно вредила. А я только и делаю, что пялюсь на её милое даже в гневе личико и на слегка подрагивающие пухлые губки, мечтая зажать где-нибудь в темном уголке универа и сбить всю спесь.

Внутри, вопреки логике, растекалось чувство удовлетворения от того, что малявка сопротивляется и проделывает те вещи, о которых никто другой бы не осмелился даже просто подумать.

Похоже, я чёртов мазохист…

Тишина и покой, стоявшие в мужской душевой — то, что доктор прописал, особенно в моём состоянии. Особенно после того, как мою железную малышку, которая только-только освежила боевой окрас к предстоящей гонке, исцарапала другая малышка. Не менее норовистая. И не менее темпераментная.

Резко выдохнул сквозь стиснутые зубы.

Чёрт, да меня колбасит от одной только мысли, что скоро её непокорный взгляд превратится в затуманенный страстью, когда она окажется подо мной. А она окажется! И будет стонать, умоляя «ещё» и «ещё». Я теперь костьми лягу, но затащу эту строптивую и дерзкую фурию в свою постель.

Она станет моей, хочет того или нет. Сама нарвалась, разбудив внутреннего зверя, который заснул очень давно.

Холодные струи, льющиеся сверху, не помогали. Кожа горела, а в паху противно ныло, требуя разрядки.