– - И небо затворилось!..-- завороженно повторил Иван, и Дубов недовольно отмахнулся:

– - Бредни монастырские!

– - Монастырями да церквами Русь держалась в пору враждебных набегов, раскола, межвременья. Душа верой крепла. И сколь бы ни старался ты с "братом" своим, не истоптать вам души в русском человеке!

– - Ну, это мы еще посмотрим...-- проронил Еремей, а Дмитрий не сдержал гнева, выхватил маузер и пальнул в потолок.

Черт!.. В крестьянской избе это всегда действовало. Злая пуля уходила в мягкое дерево, а тут... срикошетила от подвального свода, пробила козырек фуражки командирской, мало -- кончик носа не отшибла, ударила в пол и, словно ядовитая ска-куха, опять подпрыгнула, норовя ужалить. Отшатнулись командир да писарь!

Наконец пуля стихла. А с потолка, на котором неясно светилось нарисованное лицо с глубокой царапиной на лбу, посыпалась известковая пыль.

– - Кто плюнет на небо, тому плевок на лицо падет, -- молвил черноризец и воздел руки, словно, призывая проклятия, но поглядел на осыпанного пылью, будто поседевшего в одночасье, Иванушку -- и руки смиренно опустил, и жалостью зажглись его очи.

– - Все смерти ищешь, старый колдун?
– - непонятно спросил Еремей, пока командир захлебывался яростью.

– - Жив Бог -- жива душа моя, -- спокойно ответил монах.
– - Знаешь, как народ русский сказывал: кто с дерева убился?
– - бортник; кто утонул?
– рыболов; в поле лежит -- служивый человек. Каждому своя звезда на земле, свой путь в небе, да и смерть у каждого своя.

Белый поднял на старика встревоженный взор... Игумен тоже взглянул на него, но речи, обращенной к Еремею, не прекратил:

– - Слышал небось загадку: середь поля ухаб, не объехать его никак. И тебе, знай, своего ухаба не миновать!

– - Еремей! Иван! За мной!
– - крикнул Дубов.

Командир разведроты и артиллерийский наводчик проворно вышли, выдернув замешкавшегося Ванюшку. Затворилась за ними тяжелая, окованная железом дверь. Ухнул засов, послышались удаляющиеся шаги. И смешок:

– - Вот и ты на свой ухаб наехал, колдун!

...Шерсть на загривке Белого Волка дымилась.

– - Паленая собака!
– - сипло выкрикнул Ерема.-- Никогда ведь не перервешь мне глотку, хоть не раз еще сведет нас судьба! И до ножа не доберешься зачарованного! Не быть тебе больше человеком! Сдохнешь в чащобе, а не тронешь, никого не посмеешь тронуть: ни меня, ни вон его!
– - Он ткнул в Митрея, к которому медленно возвращалась прежняя удаль.

Мало чего понял мужик из воплей знахаря, одно крепко уразумел: Белый Волк больше не обернется колдуном! До смерти. И, толи заклятию, то ли обету повинуясь тайному, не тронет и кончиком когтя доброго человека. И недоброго -- тоже...

– - Давай, псина! Труси в лес!
– - прохрипел Ерема -- да так и сел.

Сжался в комок волк, а потом взвился над кострищем, перемахнул его одним прыжком -- и то ли в небесах растворился в вихре искр, то ли в лес прянул белой метелью...

– - Темно,-- вымолвил Белый тихо.

– - День меркнет ночью, а человек печалью,-- отозвался монах.
– - Ох, высоко сокол поднялся, да о сыру землю ушибся. И тебя, гость случайный, увлек я за собой.

– - Тем не томись... А ведь мог бы ты запереть их здесь, в подвале! И никто ничего не узнал бы!

– - Зло делать я не волен,-- ответил священник.-- Даже во имя добра. Чистое -- чистыми руками.

Из-за двери глухо доносился голос Ивана:

– - Люди ведь там! Они вам жизнь спасли!..

– - Посеянное -- взойдет, -- улыбнулся Белый в ответ на еле различимую в полумраке улыбку старика.

– - Дай-то Бог! А эти, заблудшие... еще сойдутся пути их и дороженьки, еще скрестятся, словно клинки. Слишком много проклятий на них пало, моя слеза -- только капля...-- произнес черноризец. Он взял с полки какую-то книгу, поднес ее к безжизненному светильнику, раскрыл наугад.

Не плыви, корабль, когда плывет он с тобою,

Хотя бы и дул попутный ветер!

Не скачи, конь, когда скачешь под ним,

Хотя бы бежал от врагов!

Не руби, меч, когда обнажит тебя он,

Сколько б ни свистало над его головой!..[4]

– - Так и будет,-- сказал он горько, обращаясь к Белому.-- А вот что с нами сделается, мне неведомо...

Неведомо было священнику, сколь сметлив и приметлив наводчик артиллерийский! Еще вчера, шныряя вокруг монастыря, углядел он забитое изнутри малое оконце почти вровень с землей, а нынче, пока тайком шарился по ходам и переходам, смекнул, что это-- окошко того самого подвала, где со времен Наполеонова нашествия скрыто оружие. Главное угадать было, а из простодушного командира Дубова Еремей давно уж веревки вил.