– Ты что это за него заступаешься? Бить бы его надо!
– ворчал Еванька, запирая калитку.

– Пускай пока балуется, - солидно ответил Андрюшка.
– Добалуется.

– А ты где до полуночи шатался-мотался?

– Я-то? Я от Варкина ходил. Тут, брат, такие дела!

– Ну, сказывай скорее!

Мальчишки зашептались.

* * *

Первая в доме Костю увидала на лестнице, выбежав на стук двери, Аганька.

– Ах, страсти какие!
– воскликнула она.
– Какой юнкер пришел!

– Тсс! Погоди, Аганька, я хочу сделать маме сюрприз.

– Ступай, ступай! Папаша тебе голову намылит...

– Очень я боюсь!

Костя, не раздеваясь, с винтовкой прокрался коридором на цыпочках по ковровой дорожке к раскрытой двери в столовую. Оттуда слышны были раздраженные голоса отца и матери.

Костя притаился за дверью.

– Где он шляется? Я хотел бы знать, где он шляется в такие дни? спрашивал, ходя по столовой вдоль окон, отец Кости, Федор Иванович.

У Кости стукнуло сердце. Он взял винтовку наизготовку и вошел в столовую.

Анна Петровна вскрикнула, откинувшись на спинку стула, и закрыла лицо руками.

– Хорош!
– проворчал Федор Иванович и, подойдя к двери, щелкнул выключателем: зажглись все лампочки в люстре над столом, все бра по стенам.
– Любуйтесь им, сударыня!

– Костя!.. Боже мой! Что же ты не разделся? Снимай все!.. Аганька! Вот дрянь! Все тут вертелась, подслушивала, а теперь пропала. Федор Иванович, догадайтесь позвонить.

Федор Иванович нажал кнопку звонка.

Анна Петровна повертывала сына перед собой, как куклу, целовала в румяные щеки, подернутые персиковым пушком.

– Да что это такое?
– сказала Анна Петровна, расстегивая Костино пальто.
– У тебя разорвано пальто? Оторвана пуговица? Фуражка в пыли?!

– Должно быть, он уже был в сражении, - буркнул Федор Иванович.

– Костя, у тебя царапина на щеке. Синяк под глазом. Что случилось?

– Все это пустяки, мама. Я подрался с мальчишками. Они хотели у меня отнять винтовку. А пальто я разорвал об нашу калитку... Папа, завтра восстание!..

– Какие мальчишки?!
– гневно воскликнула мать.

– Восстание? Против, кого?
– спросил отец.

Костя протянул отцу измятый листок. Федор, Иванович вслух прочел:

"К ГРАЖДАНАМ РОССИИ!

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, - это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!

Военно-революционный комитет при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов.

25 октября 1917 года, 10 час. утра".

– Эти прокламации расклеивают на стенах, - пояснил Костя.
– Нас послали их срывать.

В дверях появилась старшая горничная Лизавета Ивановна, прямая и строгая. Она пренебрежительно покосилась на Костю и спросила Анну Петровну:

– Вы звали? Что угодно?

– Ах, Лизавета Ивановна, оставьте меня в покое! Прошу вас, чтобы никто...

– Ну-ка, ну-ка, я погляжу на моего соколика, на купидона моего, на моего красавца!
– лепетала старая няня, выплывая из-за горничной серой утицей.
– Ай и хорош! Ну прямо юнкер, а не гимназист!

Из-за косяка выглядывала, сияя глазами, Аганька.

– Да что же ты не разденешься? Снимай амуницию-то, - приговаривала нянька.
– Да умойся. Юнкер! Прямо юнкер... Поставь ружьецо в угол, сними поясок!

Федор Иванович рассмеялся:

– Ему нельзя. Он так и спать будет, в полном снаряжении.

Анна Петровна схватилась за виски:

– Няня! Лизавета Ивановна! Уйдите! Все уйдите!

Костя поставил в угол винтовку, снял пояс с патронами, скинул пальто и фуражку на руки няни и сел за стол, к поставленному для него прибору. Няня и Лизавета Ивановна вышли, плотно притворив за собой дверь.

– Поди сначала вымой руки, а потом садись за стол, - сказал отец.

– Слушаю, папа!

Костя ушел умыться.

– Какие мальчишки? Как они посмели?
– хрустя пальцами и взводя глаза, вопрошала Анна Петровна розового купидона на расписанном потолке.