Батрак пахал, сеял, косил, поспевал и в свинарник, и в птичник, и на конюшню, и в оранжерею-розарий, однако досыта не едал. Даже скудным батрацким хлебом не могла оделить Эстония эстонца. Покинул батрак отчий дом, пристал к толпам полуголодных людей, что тянулись отовсюду к Петербургу, надеясь прокормиться в блистательной царской столице.

Но и в Петербурге хлеб для батрака оказался не слаще.

Вот тут и началась погоня за "кастрюлькой".

Открылся дачный сезон, и Пресси повезло - устроился грузчиком на Финляндский вокзал. Только и успевал подставлять спину под сундуки, ящики и пианино выезжавших на дачу столичных господ. И так весь день, дотемна. Зато когда распрямишься, можно не спеша и с достоинством войти в трактир, сесть и небрежно кинуть на стол монету.

Появилась привычка каждый день есть досыта. Сам перед собой загордился. Ночлежкой стал брезговать, снял угол у чистоплотной вдовы. Но кончился дачный сезон - и финны ему: "Убирайся, больше не нужен!"

А впереди зима. Огромный, незнакомый город сразу показался страшным. Услышал, что иной голодный, бесприютный человек и до весны не доживает, помирает на улице...

И возмечтал Пресси о "кастрюльке".

Загляденье, какой осанистый финский железнодорожник! Особую значительность придает фигуре форменная фуражка: высокая тулья с кантом, длинный лакированный козырек... "Кастрюлькой" прозвали эту фуражку. Она и в самом деле похожа на предмет кухонного инвентаря. Но смысл понятия глубже: "кастрюлька" - символ недосягаемого для сезонника житейского благополучия железнодорожника штатной службы. Впрочем, путь к благополучию никому не заказан: научись говорить по-фински и изучи железнодорожное дело.

Апрель 1917-го застал Пресси на Финляндском вокзале все тем же поденщиком, "кастрюлька" осталась в мечтах... И вот 3 апреля с поезда сошел Ленин...

– Товарищ Пресси!
– Домокуров решил наконец направить разговор непосредственно к цели.
– Расскажите, пожалуйста, о броневике. Каков он с виду, башни там или что... Нам каждая гаечка важна!

– Гаечка?..
– Старик заморгал и потер озадаченно лоб.
– Гаечка, говорите? Гм...
– С усмешкой он откинулся на спинку стула.
– Эх, товарищ вы мой...
– В словах сочувствие.
– Сразу видать, не были вы на площади... При чем тут гайка? Ну при чем? На Ленина каждый смотрел. Слова его ловил... А слова жгучие, дух забирало от его слов! Посудите: вдруг из речи Владимира Ильича открывается мне, что вовсе я не какая-то там черная кость, враки это! А есть я, Густав Пресси, - пролетарий. Даже государством могу управлять!

Оживилось, помолодело у человека лицо, Пресси кивнул на блокнот в руках Домокурова:

– Это можно и записать. Про со-циа-ли-стическую революцию речь была! А тебе - гаечки... Да посуди же сам - Ленин говорил... Ленин! И стоял он, как известно, на броневике. А что там за устройство у броневика, ну какое это имело значение? Чудак ты, товарищ. Да любого спроси, кто в тот вечер был на площади: "Куда глядел? Под ноги Ильичу?" Осмеют же!

Домокуров медленно закрыл блокнот. Поблагодарил железнодорожника, вышел на улицу.

Захотелось постоять, чтобы опомниться...

"Все ясно!
– подумал Сергей.
– Вот она, товарищ Семибратов, психологическая разгадка: в тот памятный вечер никто со вниманием не взглянул на броневик. Владимира Ильича слушал рабочий класс!"

Но как же поиски?

"А никак, - с горечью заключил он.
– Ни одной приметы в руках. Никто ничего не запомнил... Какие уж тут поиски броневика!"

* * *

Сергей Иванович Домокуров несколько огрузневшей походкой (годы брали свое!) шел по Суворовскому проспекту. Он направлялся в Смольный. Аллея разросшихся деревьев, которых в 1917 году не было.

Колоннада, крыльцо. По широким его ступеням в семнадцатом году поздним октябрьским вечером быстро, деловито прошагал внутрь Владимир Ильич Ленин. Перед крыльцом, охраняя штаб социалистической революции, стоял тогда броневик...

"Где же он теперь, неуловимый?
– с огорчением подумал Сергей Иванович.
– Миновало десятилетие Советского государства, приближается двадцатилетие, сколько же можно искать?.. Ясно, что в Смольном забеспокоились".

Домокуров был рад вызову. В самом деле, пора о броневике поговорить под флагом Смольного!

* * *

Утро Сергей Иванович провел в Мраморном дворце. Дворец, памятник архитектуры XVIII века, обживался заново. Он еще не был открыт для посетителей, но над входом уже горели новенькие бронзовые буквы: "Музей В. И, Ленина. Ленинградский филиал".

Обком партии подобрал для работы в музее группу научной молодежи во главе с солидным ученым, исследователем ленинского наследства. Крепкий, дружный образовался коллектив. Но и работу поднимали немалую. Это ведь музей особенный, каких раньше не бывало.

Надо было построить экспозицию - настолько выразительную, доходчивую, чтобы посетители, даже самые неподготовленные из них, пройдя потоком анфиладу залов, уносили бы живой образ Ленина в свою жизнь, в повседневную работу, в раздумья о будущем.

Домокуров уже несколько лет учительствовал, но был счастлив, попав в этот коллектив энтузиастов. Кто-то, видать, запомнил его по Музею Революции в Зимнем дворце, хотя и музея-то этого уже давно не существует. Оказалось, что и его скромный опыт полезен молодежи, которая, переступая порог Мраморного дворца, и вовсе не имела понятия о музейной работе.