Он со счастливым видом смотрит на меня. Это ли не проявление греха гордыни?

— Как, чёрт возьми, тебе это удаётся?

— У меня дар к языкам.

Травен замечает, что я смотрю на книгу у него на столе, делает вид, что кладёт ручку обратно в держатель, и закрывает книгу, стараясь, чтобы это движение выглядело естественным. На обложке вырезан какой-то символ, и она забрызгана ржаво-красными пятнами, напоминающими кровь. Травен берёт другую книгу и кладёт поверх забрызганной.

Я сажусь на стоящий у стены деревянный стул с прямой спинкой. Самая неудобная вещь, на которой я когда-либо сидел. Теперь я знаю, что чувствовал Иисус. У меня начинает неметь задница. Травен садится в своё рабочее кресло и сцепляет свои большие руки.

Он старается не смотреть на то, как мы втроём вторгаемся в его святая святых. Его сердце бешено стучит. Ему интересно, во что он ввязался. Но мы сейчас здесь, а ему больше не нужно бежать ни в церковь, ни куда-нибудь ещё. Он отпускает эмоции, и его сердцебиение успокаивается.

— Ты до этого сказал: «Когда я вернулся в этот мир». Ты действительно тот самый? Человек, который попал в ад и вернулся обратно? Тот, кто смог спасти жизнь Сатане, когда тот пришёл сюда?

— Бог платил жалование тебе. Люцифер платил мне. Назовём это преданность бренду.

— Ты нефилим. Я не знал, что кто-то из вас остался.

— Я номер один в списке Господа топ-сорок Мерзостей. И насколько мне известно, я здесь единственный.

— Должно быть, тебе очень одиноко.

— Это не похоже на одиночество у Роя Орбисона [55] . Больше похоже на то, что никто не пришёл ко мне на день рождения, и теперь я застрял со всеми этими чипсами и соусом.

Травен смотрит на Видока.

— Если он нефилим, то вы, должно быть, тот алхимик.

— Се муа [56] .

— Это правда, что вам двести лет?

— В ваших устах я кажусь таким старым. Мне всего лишь чуть больше ста пятидесяти.

— Не думаю, что хотел бы жить так долго.

— Это говорит о том, что вы в здравом уме.

Травен кивает на Кэнди.

— О вас, юная леди, я не слышал.

Она смотрит на него и лучезарно улыбается.

— Я монстр. Но не такой, как раньше.

— Не обращайте на неё внимания, — говорю я ему. — Она просто красуется и практически больше не ест людей.

Травен смотрит на меня, не уверенный, что я шучу.

— Раз вы в бизнесе экзорцизма, вы должны много знать о демонах.

— Клипот [57] , — говорит он.

— Что?

— Это правильное слово для того, что вы называете демонами. Демон — это бугимен, иррациональная сущность, олицетворяющая страх в коллективном подсознании. Клипот — частицы более великой сущности. Старых богов. Они тупы, и отсутствие интеллекта делает их сущим злом.

— Ладно, Дэниэл Уэбстер [58] . Что случилось во время того экзорцизма?

Травен вздыхает и мгновение разглядывает свои руки.

— Вам следует знать, что я не следую церковным стандартам ритуала экзорцизма. Например, я редко говорю на латыни. Если Клипот в самом деле потерянные фрагменты Ангра Ом Йа, древних тёмных богов, то они являются частями существ, которым миллионы лет. С какой радости латынь будет на них как-то воздействовать?

— Каким образом же тогда вы выполняете обряд экзорцизма? — спрашивает Видок.

— Мой род очень древний. Поколениями мы служили общинам, которые Церковь не охватывала или не хотела охватывать. Я пользуюсь тем, чему научился у своего отца. Чем-то гораздо более древним, чем Церковь и гораздо более прямым. Лучше всего то, что не нужно привлекать Господа. Я пожиратель грехов из длинной линии пожирателей грехов.

Подходит Кэнди.

— Не знаю, что это такое, но можно мне тоже стать им?

Я бросаю на неё взгляд.

— Как это работает?

— Это простой ритуал. Тело усопшего вечером кладётся нагим на стол, обычно перед вечерней. Я кладу на усопшего хлеб и соль. Возлагаю руки на тело. Голову. Руки. Ноги. Читаю молитвы, которым научил меня мой отец, поедая хлеб и соль. С каждым кусочком я вбираю грехи этого тела, очищая усопшего, пока его душа не станет чиста. Когда скончался мой отец, я съел его грехи. Когда умер его отец, он съел грехи того, и так дале, и так далее, сквозь века. Я вмещаю в себе все накопленные грехи сотен городов, деревень, армий, правительств и церквей. Кто знает, сколько? Уверен, миллионы.

Я достаю из кармана пачку «Проклятия» и предлагаю Травену.

— Курите, Отец?

— Да. Ещё один из моих грехов.

— Закуривайте, и вместе поедем на угольной тележке.

Я зажигаю пару зажигалкой Мейсона и протягиваю одну отцу. Травен делает затяжку, слегка кашляет. «Проклятия» кажутся крепкими, если вы не привыкли к ним. На самом деле, на вкус они как огонь нефтяной скважины на поле свежих удобрений. Травен видит пачку у меня в руке, и его глаза расширяются на долю дюйма.