Шрифт:
Началось празднование с того, что к людям вышел Сабуров. Его-то все знали, так что народ притих в ожидании, что начальство скажет. Но Александр Николаевич долго рассказывать о международном положении не стал, а только позвал Деда Мороза со Снегурочкой. Единственным отличием от обычной одежды была обтянутая красной материей шапка и окладистая ватная борода. Впрочем, никого это не волновало, все дружно зааплодировали. Паничев вместо новогоднего поздравления достал листик, на котором была записана вчерашняя сводка Совинформбюро и начал зачитывать сообщения о геройских подвигах на фронте и в тылу, да сколько километров нашей территории удалось отвоевать у фашистов.
Торжественность момента сбил ветер, сорвавший дедморозову бороду и потащивший ее по сугробам. Охнув, за ней бросилась Параска, боявшаяся доктора Иосифа Эмильевича до мокрых штанов. Драгоценный перевязочный материал, будто насмехаясь над ней, подпускал санитарку на расстояние шага, а потом ветер снова поднимал злосчастную бороду вверх и тащил ее по снегу. Так бы Параска и бегала, если бы на помощь не пришел восьмилетний партизан Васька, совершивший глубокий фланговый охват беглянки и прижавший предмет снегуркиного интереса к земле.
Дед Мороз дочитал последние новости уже в обычном виде, и начались народные гуляния. Гармонист, хоть и знал уверенно, наверное, только две песни — частушки и «Ти ж мене підманула», но это не мешало приспосабливать их под любые слова. И это тоже никого не смущало. Веселились все от души, будто и не было войны, а праздничное меню отличалось от обычного только тем, что в кулеш добавили, мелко порубив, несколько зайцев, пойманных в силки.
А про командира, лежавшего на больничной койке и тихо постанывающего при любом движении, никто и не подумал. Это я так грустил, жалея себя. Но действительность показала, что про меня помнят очень многие. Сначала ко мне ворвался Иосиф Эмильевич и попытался сделать из меня антисемита путем потрясения той самой бородой и обвинениями именно в мой адрес, будто это я направил струю ветра на Паничева в попытках довести главврача до сердечного приступа. Потом просочилась заплаканная Параска со своей версией событий. К счастью, это как раз доктор, а не я, в этой истории пытался сжить ее с белого света. Наверное, он вату за ниточку и таскал. Хорошо, что вскоре явился Ильяз, про бороду не сказавший ничего, а только потащивший санитарку куда-то, наверное, утешать. Мысленно пожелав ему успехов в личной жизни, я аккуратно начал разворачиваться на другой бок, но тут пришел Сабуров. С Базановым. И Яковом. Эти тоже про диверсию с ватой не сказали ничего, а только начали в сто первый раз обсуждать ожидающийся сегодняшней ночью самолет.
А что там обсуждать? Вот прилетит, выгрузим, тогда и начнем думать, что кому и сколько раз. Место обговорено, поле подготовлено. За работу, товарищи. А я, извините, тут немного полежу, путем постельного режима укреплю здоровье.
На самом деле я с этим аэропланом всю душу извел. Как же некстати прилетела проклятая пуля! Сам же и виноват: не добил я того поганца-фельдфебеля на мосту, вот он и потратил последний в своей жизни выстрел на меня. А ведь я ему дважды в грудь саданул, а потом в голову! Или это я только собирался? Точно, как сейчас вижу: я иду вперед, останавливаюсь возле лежащего охранника, и… начал стрелять пулемет, я упал, причем рядом с немцем… встал… и пошел дальше… Никто фашиста штыком не приголубил, мучения не прекратил. Вот он обиделся и подстрелил меня.
Стареем, Петр Николаевич, хватку теряем…
Соратники, глядя на мою задумчивость, видимо, решили, что командирское благословение получено, потихонечку встали и пошли переживать без меня. А как же: утрамбовано ли поле, хватит ли его длины, чтобы самолет сел, хорошо ли будут гореть костры-ориентиры, увидит ли наш летчик куда ему садиться, не помешает ли облачность, не заявятся ли немцы? Вопросы, вопросы, а ответов на них пока нет. И я тут лежу с треснувшим ребром и почти дыркой в голове! Эх, мне бы самому туда! Вот чувствую, что без меня накосячат!
Впрочем, долго переживать не пришлось. Совсем под вечер опять заявились раскрасневшиеся Параска, Анна, несколько партизан, прямо скажем, навеселе. Вместе с гармонистом.
— Смотри, что мы нашли! — радистка кивнула Ильязу, тот достал из-за спины… гитару!
— Смуглянку! — тут же заверещала Параска. Партизаны ее дружно поддержали.
— Да тут у нас теперь целый оркестр, — я посмотрел на гармониста с залихватским чубом. — Звать тебя как?
— Егор.
— Ну что же Егор… — я аккуратно, стараясь не охать, сел на кровати, подвинул ноги поближе к гудящей печке. — Подыграй, как сможешь. Мелодия простая. Это Алексей Сурков стихи написал.
Перед глазами промелькнули наши посиделки на тюремной самодеятельности. Похожая печка, снег за окном…
— …Бьётся в тесной печурке огонь, На поленьях смола, как слеза, И поёт мне в землянке гармонь Про улыбку твою и глаза…Я подмигнул ошарашенной Анне, продолжил:
…Про тебя мне шептали кусты В белоснежных полях под Сельцой. Я хочу, чтобы слышала ты, Как тоскует мой голос живой.Москву пришлось заменить на брянский городок, но так даже получилось лучше.
— ….Ты сейчас далеко-далеко. Между нами — снега и снега. До тебя мне дойти не легко, А до смерти четыре шага…Подействовало! Да еще как… Глаза девушек увлажнились, лица парней нахмурились. Четыре шага до смерти — тут считай везде.
Допевал я уже под рулады гармониста. Егор быстро понял нехитрые аккорды, подстроился.
— Еще!
— На бис!