Нога. Точняк.

Пытаюсь пошевелить ею. В ответ получаю порцию боли.

— Спокойненько. Не дергаемся. Отдыхаем.

Вертел я такой отдых…

— На пять минут пущу к вам родителя. Всю больницу на уши поставил, — захлопывает свой талмуд. — Но оно и понятно… — уходя, бормочет себе под нос.

Ёрзаю на неудобной койке. Грудак простреливает. Замираю и успокаиваюсь, как было велено светилом медицины. Лучше, наверное, и правда пока не двигаться. Уссаться можно от этих непередаваемых ощущений, возникающих то тут, то там.

Минуту спустя в палате появляется донор.

Заходит, закрывает дверь. Подходит ближе и останавливается у кровати.

— Кучерявый… — бегло осмотрев меня, произносит на выдохе.

Долго палим друг на друга. И мне отчего-то очень бросается в глаза тот факт, что предок неслабо так сдал. Как будто лет на пять постарел. Уставший какой-то. Измотанный.

— Как… ты? — придвигает стул к постели и опускается на него, отчего тот протяжно поскрипывает.

— Да вроде… — закашливаюсь мерзко. Хочу на автомате прикрыть рот рукой, но мне мешает гипсовая повязка. Как-то я ее и не приметил сразу. — Бать, ты че? — интересуюсь настороженно.

Сидит, опустив голову, и я не могу допереть, что с ним.

— Отец…

Дергается. Поднимает взгляд и… чтоб меня.

— Ты че? — в растерянности повторяю свой вопрос.

Чтоб вы понимали, слез Абрамова-старшего я не видел лет… тринадцать.

— Что со мной? Что-то с копытом? — пугаюсь и, превозмогая острую ноющую боль, пытаюсь принять сидячее положение, чтобы получше рассмотреть замотанную ногу. Мало ли… Его реакция меня настораживает.

— Лежи. На месте твоя конечность, — заверяет он.

— А ну говори, — опять кашляю и матерюсь. — Говори, что не так! — требую от него разъяснений.

— Ты… — громко шмыгает носом.

— Какого…

— Что непонятного? — завелся, орет.

— Ни хрена непонятно, — отзываюсь нервно.

— Я за тебя переживал! — выдает на эмоциях, и я даже не нахожу слов, чтобы как-то это прокомментировать.

Переживал он.

Между нами повисает неловкая пауза. Думаю, он не собирался говорить нечто подобное. Ну а я, в свою очередь, не был готов это услышать.

— Мне пальцы на место вернули? Заправили в суставную сумку, все как полагается? — уточняю беззаботным тоном, пытаясь его растормошить.

— Ты опять провернул этот трюк. Гудини херов, — косится на меня исподлобья.

— Твои методы воспитания иногда здорово выручают, м? — травлю усмешку и скалюсь.

Адвокат резко бледнеет и сжимает челюсти. Желваки туда-сюда по фэйсу ходят.

Да-да. Пристегнул меня однажды, падла. Чтобы из дома не сбежал.

— Долбодятлы. Надо затягивать браслет как менты, по максимуму. Тогда ни черта не выйдет, как не придавай сечению руки форму окружности.

— Ян…

— Как меня вытащили?

— Пожарный обнаружил тебя в студии. Ты был без сознания.

Вообще не одупляю, в какой момент меня нахлобучило и вырубило. Хотел сигануть в окно, но не успел, видимо. Кончились резервы. Истратил у батареи.

Отец продолжает пялиться в одну точку. На мою руку. И меня это порядком напрягает. Воскрешать дерьмовейшее из воспоминаний нет никакого желания.

— Ты мог… остаться там… — припечатывает вербально.

— Снова гореть… не хотелось, — признаюсь, ощущая самое отвратное из всех возможных чувств.

Насколько было страшно никогда и никому не расскажу.

Паника рвала на части.

Колошматило люто.

Метался в агонии, как зверь, попавший в капкан.

Прекрасно понимал ведь, что если полыхану, то все, конец мне. Бенз — дело такое. Одно движение — и ты гребаная жар-птица.

— И вообще, мне еще Арсеньеву Абрамовой делать, — добавляю, подумав.

Не отдавать же ее электрику? Хрен ему. Моржовый.

— Я УБЬЮ ЕГО! ЗАСТАВЛЮ КОПАТЬ СЕБЕ ЯМУ В ЛЕСУ! — брызжет слюной отец, будучи явно на своей волне. — МРАЗЬ, ЕЩЁ НЕ ЗНАЕТ, С КЕМ СВЯЗАЛСЯ.

— Бать…

— УБЬЮ! — складывается напополам, репой утыкается мне в бедро и воет.

От этого дикого утробного звука я теряюсь окончательно. Просто смотрю на него, и распирает разом все внутренности. Не от гематом, нет. От чего-то другого.

— Если бы я…

Хочу произнести сгорел, но он перебивает задушенным и отчаянным «прости».

— Прости, Ян, — хрипит, повторяя.

— Ты…

— Прости меня, сын. Если можешь.

— Да за что? — челюсть сводит судорогой.

— За все, Ян. За все…