...Я всегда умел себя контролировать. Контроль заключался в том, что я закрывал свой мозг наглухо, как на задвижку, дабы не выскользнуло какое-нибудь ненужное воспоминание. В Париже решил не пить, не курить, гулять по многу часов и сбросить эти проклятые десять лет, свалившиеся на меня в результате "инцидента" в лесу. Наверно, я не пришел еще в былую форму. Что-то в голове разладилось. И, словно наяву, я видел солдата без куртки, упавшего на колени, прислонившегося лбом к трактирной стойке. На белой рубашке расплывалось красное пятно, он харкал кровью, и глаза его угасали. Теперь все окружающее было ему безразлично, он не отвечал на мои вопросы. А ведь несколько минут тому назад он яростно сражался за полногрудую служанку трактира, его сабля лежала на полу... Мне доложили про дуэль. Я опоздал. Я приказал задержать убийцу и судить военным трибуналом. Не нашли и не судили. Сработал ложный кодекс чести, никто якобы не знал удачливого соперника...

Я пил коньяк, курил и размышлял, что означает звонок Доула. Проверка? Что проверять? Я его предупредил о своем отъезде. И он тут же воспользовался... Ты забыл, repp профессор: существует безжалостный мир мужчин. За женщин дрались и стрелялись. Женщин отбивали и уводили. Ты полагал, что тебя уважают за какие-то прежние заслуги и, дескать, не посмеют... Почему? Доул подумал: старый хрыч отчалил, неизвестно когда вернется, девушка осталась одна, небось скучает, он, Доул, помоложе, попробуем подвалить...

М-да... Звонок Доула мне не понравился. Но постепенно коньяк, сигареты мои обычные психотерапевтические процедуры!
– а главное, голос Дженни, опять наполнивший комнату (я вспоминал, повторял каждую ее фразу), меня успокоили. "Ну и как приняли подарки? Ах, так? Можешь обижаться, в следующий раз я ничего не буду покупать твоему семейству!" Я рассмеялся. "В следующий раз" - значит, не только у меня дальнобойные планы. Звонок Доула - ерунда, не обращай внимания...

* * *

Голос ректора звучал не загадочно, не таинственно, не аукался эхом в горах Голос человека, которому предстоит неприятная встреча, встреча, которой при всем желании никак не избежать.

– Конечно, я вас жду. Я получил ваше письмо о пенсии.

...Я писал письмо? Ему? О пенсии? Впрочем, когда шла речь об интригах Системы, я привык ничему не удивляться.

В назначенный час я возник на пороге его кабинета, ректор встал из-за стола, двинулся навстречу, взглянул на меня, вздрогнул, застыл на секунду, и вдруг лицо его просияло

– Энтони, вы больны! А я месяц ломаю себе голову и не понимаю, почему вы бросаете университет.

Затем он спохватился и сделал соответствующую скорбную рожу.

– Ничего, ничего. Не надо отчаиваться. Нынешняя медицина все может. Надеюсь, это скоро пройдет.

Что "это"? Что может медицина? И если "это" серьезно, почему должно скоро пройти?

Шквал телефонных звонков, сотрясавших мою квартиру в течение недели, и несколько посиделок с коллегами в кафе позволили разобраться, что именно про меня думали и думают в университете.

Слухи о том, что я подал в отставку и что мне положена пенсия, вызвали veritable stuperfaction (русский перевод: "настоящее изумление, ошеломление" теряет в красках). В пятьдесят лет, в расцвете сил, профессора из университетов не уходят. Неужели какая-то темная история (совращение малолетних?
– кстати, модная тема в газетах), и Сан-Джайста хотят тихо убрать, вытолкнув на пенсию, чтоб замять дело?

Но когда я наконец вернулся из затянувшегося академического отпуска и все воочию убедились, что я неожиданно постарел лет на десять, общественность облегченно вздохнула: "Слава Богу, наш профессор ни в чем не замешан, просто у него обнаружилась тяжелая болезнь, рак или СПИД, спрашивать не удобно". И мне намекали, что, если выпроваживают на пенсию из-за СПИДа, дайте только знак, мы подымем на ноги все кафедры, студенты подпишут петицию, устроим такой скандал, это ж чистая дискриминация!

Я мягко дал понять, что ничего устраивать не надо. Спасибо за беспокойство и поддержку. Я прохожу усиленный курс лечения.

Я стал очень популярен на факультете.

В общем, все складывалось отлично. Университетский мир, хоть и разбросан по пяти континентам, узок. Американцы, если решат предложить мне нечто интересное, сначала наведут справки. Моя репутация будет выглядеть безупречной. Сан-Джайст заболел и, не желая висеть балластом на кафедре, ушел по собственной инициативе. Теперь, выздоровев, он готов пересечь океан не в погоне за деньгами, а из-за любви к науке. Ценный кадр.

Я чувствовал, что над моей головой разгорается нимб.

* * *

Перед тем как войти в здание, я воровато снял нимб и спрятал его в атташе-кейс, набитый бумагами. Я невольно сгорбился, и почему-то мне стало безумно стыдно. Оглянулся. Никто за мной не наблюдает? Персона, которой я боялся попасться на глаза, в это время, по моим подсчетам, сладко спала на Диккенс-стрит (хотелось верить, что в одиночестве). Вечером я расскажу ей по телефону о сегодняшнем демарше, но без подробностей.