Бодрым шагом я поднялся в свой номер, быстренько собрал вещи. Присел. Прилег. И провалялся пластом до вечера. Бредил Жозефиной.

За ужином в "Жареном петухе" я рассудил, что утро вечера мудренее.

На следующий день ноги понесли меня к Пасси. Я долго кружил около ее дома и наконец постучал деревянным молотком в дверь.

Мне могли не открыть, или на пороге мог возникнуть гвардеец с бакенбардами, или вельможа в напудренном парике, седой полицейский, дьявол с рогами - я ко всему был готов.

Открыл слуга, молча принял плащ, саблю, проводил на второй этаж в гостиную. Вошла Жозефина. В будничном платье, не накрашенная и не такая молодая, как мне казалось. Но для меня - еще более красивая. Легкий кивок вместо приветствия. Ее лицо ничего не выражало.

– Мадам, это было невежливо - уйти не попрощавшись. Мадам... Говоря это, я говорю ложь. Я пришел, чтоб увидеть вас.

Жозефина смотрела на меня... Да, ее взгляд обладал колдовской силой. Позже, привыкнув к Жозефине, я понял природу этой силы. Страстные слова, язвительные обвинения бушевали в ее голове - она подавляла этот гневный речитатив, не давала ему выплеснуться наружу. Ее глаза становились непроницаемыми, но скрытое за ними пламя обжигало.

Легендарный взгляд Жозефины, о котором впоследствии столько писали ее биографы, взгляд, которым она сразила шеренгу своих поклонников, взгляд, которым - цитирую - "она пронзила сердце того, кому была предназначена судьбою!"

Ничего этого я тогда не знал и не мог знать. Одно было ясно: бешеный от ярости (ревности?) гвардеец не успел на площади Святой Екатерины нанести роковой удар, а тут меня достали играючи.

Жозефина смотрела на меня, ожидая продолжения. Продолжения не было. Я повернулся, как на плацу, как учил своих солдат поворачиваться по команде "раз-два", и вышел из гостиной.

На крутом спуске к Сене меня обогнал знакомый экипаж и перегородил дорогу.

– Рыцарь, объясните Жан-Жаку, куда нам ехать, чтобы взять ваши вещи, сказала Жозефина.

Я сел рядом с ней.

– Вы повели себя, как жестокий, гадкий мальчишка.

Я смиренно прижал ее ладонь к своим губам.

* * *

Жозефина, женщина с бурной и сложной биографией, жила сегодняшним днем. Я, человек без прошлого, - завтрашним. Жозефина умела радоваться каждой счастливой минуте, меня терзала неопределенность будущего. Спрашивается, о чем еще можно было мечтать скромному провинциалу, которого, как говорится, принимали в аристократическом доме!

Принимали?

Меня кормили, поили, холили, лелеяли, заказали одежду у модного портного ("чучело в плаще, чтоб я тебя таким больше не видела!"), научили управляться с ножами и вилками за обеденным столом, на мои деньги мне разрешали лишь дарить цветы ("Виконт Александр Богарне имел солидное состояние, Dieu merri, якобинцы не посмели "заграбастать его своими грязными лапами"), а главное - меня любила самая обольстительная парижанка!

Я осмелился даже завести разговор о женитьбе. "Глупости, - парировала Жозефина, - я старше тебя на четыре года, и у меня двое детей". "Я хочу, чтоб их было пять, трое моих, а тебе - сорок лет" - "Почему?" - "Тогда бы ты меня не бросила" - "Бросить любовника, с которым я каждую ночь умираю в постели? Откуда у тебя эта неутомимость? Боюсь, ты скоро увлечешься какой-нибудь молодкой. Думаю, до меня ты просто не знал женщин".

Знал ли я до нее женщин? (Мастерицы не в счет.) Знаю ли я их теперь? Риторический вопрос: знает ли вообще кто-нибудь женщин? Благодарность, которую до сих пор я испытываю к Жозефине, не позволяет мне рассказать подробности наших с ней - как бы поделикатнее выразиться... Ночами было полное ощущение, что она вся, до последнего вздоха, принадлежит мне, и только мне! Когда мы гуляли с Гортензией и Евгением в Булонском лесу, она светилась от радости, видя, что я нахожу с ее детьми общий язык, мы весело играем, дурачимся... Запомнилось: мы сидим в кофейне на Риволи, Жозефина в зеленой накидке и новой прелестной шляпке, я в чем-то омерзительно штатском в крупную клетку, франтоватые нувориши буквально поедают виконтессу глазами, а она смотрит на меня, смотрит с гордостью (как на свою собственность?).

И еще она заметила, что у меня какие-то сложности с портретом виконта Александра Богарне, и тактично перевесила портрет из спальни в кабинет.

Всего несколько раз (не нарочно!) мне дали понять, что она хозяйка большого дома и великосветская дама.

...Случайно зашел в ее кабинет (бывший кабинет виконта), машинально (зачем?) начал перебирать бумаги на столе (счета на значительные суммы!), она заглянула в открытую дверь, ни слова не промолвила, однако я догадался: ей это не понравилось!

...Жан-Жак остановил экипаж у манежа Тюильри. Часовые у входа в парадной форме. Публика на них глазеет. И я тоже застыл. "Что с тобой?" - забеспокоилась Жозефина. "Какие-то воспоминания связаны с этим местом". Жозефина пренебрежительно фыркнула: "Какие? Умоляю, Жеромчик, не придумывай себе загадочных историй. Что может быть общего у тебя с Конвентом?"

"...Рыцарь, почему во взоре грусть-тоска?" - "Завтра кончается мой отпуск. При строгом казарменном распорядке не знаю, когда мы теперь увидимся". Жозефина рассмеялась мне в лицо: "Жеромчик, существуют распорядки и существуют полезные знакомства". Откровенно говоря, я удивился легкомыслию своей возлюбленной. Ее не страшит разлука со мной? Я ей надоел? Но еще более я удивился, когда полковник Лалонд сказал мне в пятницу: