Хотя конечно вон там в углу за столиком красная шляпка сиреневая шаль красивая баба кавалер в сером плаще гвардейская выправка кудрявые бакенбарды влюбленная парочка сказав что у меня "гусарский клинок" Одиль посчитала что сделала мне комплимент ничего не смыслят женщины это же оскорбление ведь я служу в драгунском полку!

Да конечно молодец полковник Лалонд хотя честно говоря уже хочется в казарму интересно бы знать каким я был до ранения до контузии как проводил время на гражданке может был таким же бездельником прохлаждался в кофейнях брал за руку красотку в красной шляпке и сиреневой шали какой она ему послала обжигающий взгляд вряд ли это влюбленная пара вон гляди гвардеец кипит от злости!

Действительно, в углу назревали события. Красотка попыталась встать. Гвардеец в сером плаще силой ее усадил на место. Пророкотал, эхом отскочив от четырех стен, властный мужской голос:

– Если вы желаете быть шлюхой, то нет ничего проще! Площадь затихла, заинтригованная, и все услышали презрительный ответ:

– Эй, кто-нибудь, неужели все тут трусы? Помогите мне избавиться от этого хама.

"Какие глаза у бестии, - уж совсем не лениво подумал я, - вполне могут свести с ума. Только у меня отпуск, приятный вечер, я в уличные ссоры не вмешиваюсь".

Тем временем призыв красотки нашел отклик. Двое широкоплечих удальцов за соседним столиком переглянулись, встали и решительным шагом направились к паре. Резким движением белокурый гвардеец выхватил из-под плаща саблю.

– Назад, сопляки!

Удальцы-молодцы попятились. Страшный удар сабли развалил столик, за которым они сидели. Гвардеец бросил им под ноги горсть монет, звонко запрыгавших по булыжной мостовой. Красотка в сиреневой шали попыталась ускользнуть, но рука гвардейца легла ей на плечо.

Сообразительный официант, нагнувшись, начал искать монеты. Наверно, он опасался, что кто-то, пользуясь темнотой, наступит на монету ботинком, а потом втихаря ее присвоит. Однако публика собралась удивительно добропорядочная: все, как по команде, опустили головы и начали шарить под столиками, указывая официанту на блестящие кружочки. Под столики заглядывали даже клиенты рыбного ресторана, хотя туда монеты уж никак не могли докатиться.

– Полковник, отпустите, пожалуйста, вашу даму, - сказал я, обнажая саблю.

...Я это сказал? Помилуйте, граждане, да ничего подобного я и не думал говорить! Я провинциал, зачем мне встревать в парижские дрязги? После тяжелого ранения у меня частичная потеря памяти. Я пытался вспомнить, каким я был раньше, до контузии, и вот вспомнил на свою голову... Это он, дурацкая башка, тот, каким я был раньше, вытолкнул меня из-за столика, вылез, дурень, и саблю обнажил...

– Дуэль!
– ахнула площадь.

Первые удары, обрушившиеся на меня, показали, что я имею дело с профессионалом. Я случайно (или по наитию?) назвал его полковником, но он фехтовал не хуже Лалонда, а против Лалонда я продержался три минуты. Мы рубились в центре площади, в свободном пространстве, как на манеже, но на манеже шли учебные тренировки, а тут меня били на поражение. Каждый выпад моего соперника, который я с трудом отражал, грозил смертью. Я понимал, что вот-вот он меня достанет, и, прощаясь с жизнью, успел подумать, что, видимо, в штабе перепутали, что тот, кем я был раньше, никогда не служил в кавалерии, служил, наверно, в артиллерии, а то и в интендантстве, иначе он не полез бы, дурень, в рубку на саблях, не втянул бы меня в безнадежный поединок, сейчас гвардеец снесет нам нашу дурацкую башку, совсем обезумел гвардеец, разве можно так яростно драться из-за женщины?

Вдруг раздались свистки, крики: "Полиция, полиция! Немедленно прекратите!" - солдаты вооруженного патруля скрестили перед нами штыки, меня крепко взяли за руки, и седой полицейский объявил:

– Вы оба арестованы. Дуэли запрещены еще декретами Революции.

Поверх солдатских плеч и скрещенных штыков я покосился на гвардейца и, убедившись, что его крепко держат и саблю отобрали, облегченно выдохнул:

– Какая же это дуэль? Урок фехтования на потеху публике.

Мой соперник мрачно на меня глянул, потом в его глазах мелькнуло нечто вроде признательности. За столиками начали аплодировать и выкрикивать:

– Браво! Красивый бой! Браво, офицеры!

Публика в пику полиции отводила от нас обвинение в нарушении общественного порядка. Может, зрители были рады, что мы не испортили им ужина и приятного весеннего вечера. Может, парижане, привыкшие к уличным представлениям, посчитали, что это была игра. В общем, хлопали так, что я малость испугался: как бы не потребовали повторить на бис.

Ободренный публичной поддержкой, гвардеец иронически хмыкнул:

– Ради чего нам было драться? Не вижу повода.

Реплика адресовалась полицейскому, а ирония - мне. Действительно, дамы в сиреневой шали и красной шляпке след простыл...

– Отвезти их в участок, там разберутся, - приказал полицейский чин.

С площади Святой Екатерины два выхода. Нас развели в разные стороны. На улице, куда меня вывел седой полицейский, ждал закрытый экипаж с кучером в цивильной одежде. Полицейский чин, отворив дверцу, положил на пол мою саблю в ножнах.

– Скажите спасибо, офицер, что это произошло не год назад. Карно или Сен-Жюст передали бы дело в Трибунал, и, уверяю вас, не сносить бы вам головы.