517.

Это было несчастливое число, противоречащее всем его правилам. Ему нравились четные числа, больше всего он любил двойку и четверку.

И, тем не менее, 517.

Люкан помедлил на пороге, словно внутри кто — то был, и он ждал приглашения войти. И это — чистое безумие. И все же, переступая за порог, он чувствовал потребность извиниться за нарушенный покой.

Как и все помещения на этаже, комната была площадью в десять квадратных футов, большую часть которой занимал ржавый пружинный матрас между изголовьем и изножьем. Из мебели только небольшой стол со стулом. Оба — перевернуты, и две недели назад он ставил их в правильное положение на случай, если кто — то войдет в комнату, он бы смог написать письмо домой. Или прочитать письмо от дорогих ему людей.

А потом он передвинул пустой разлагающийся каркас кровати так, что если кто — то будет лежать на матрасе сверху, то можно будет смотреть на небо сквозь откидные двери, ведущие на открытую террасу.

Какой он жалкий. Но здесь страдали. Место было исполнено ужасными, немыслимыми страданием и горем, здесь люди умирали в жутких мучениях, окруженные такими же больными пациентами. Он никогда не был фанатом человеческой расы, но что — то в этом месте, в невероятном множестве умерших здесь, внушало ему симпатию.

Он знал, каково это — быть обреченным тем, на что ты не в силах повлиять.

Пройдя мимо стола и стула, Люкан толкнул двери на террасу. Балкон был узким, но протянулся вдоль всего крыла, и он пошел вдоль перил, окидывая взглядом территорию санатория, усеянную скелетообразными деревьями и пожухшей травой. Он представил людей, которые лежали здесь со знанием, что в их телах поселилось что — то неизлечимое, понимающих, что пациенты вроде них исчезали из таких же вот комнат… и не потому, что шли на поправку и их выписывали.

Они были пленниками здесь, изолированные от общества не по своей вине.

Склонившись над ограждением, Люкан посмотрел вниз, вдоль здания. С его точки обзора громадность строения поражала. Но не высота от уровня земли, не уходящие вширь огромные крылья здания, протягивающиеся в стороны до бесконечности, до самого горизонта.

Несмотря на столько этажей, на балконы, никто не выглядывала наружу так, как это делал сейчас он.

Кроме него, ну, может еще Мэйхэма и Эйпекса, никто не поднимался сюда. Колония располагалась под землей, в обширном кроличьем лабиринте подвальных уровней.

Санаторий был просто идеальным местом для группы избегающих солнечного света вампиров, занимающихся производством наркотиков. Намного приятней той системы туннелей, вырытых «очумелыми ручками», в которой они жили ранее. Хотя сам переезд прошел не без проблем. Примерно двести заключенных умерли после переезда сюда, что — то в местной среде стало последней каплей, подкосившей их жалкое существование, их изношенные сердца и больные легкие отказали.

Хорошо, что здесь был спускной желоб для трупов.

Как и в те времена, когда здесь лечили людей в терминальной стадии, мертвых просто сбросили в шахту длиной в тысячу футов, выходящую к основанию холма, на котором располагалось здание. Но в отличие от людей, чьи тела необходимо было вывозить, вампиры не нуждались в транспортировке по рельсовым путям. Требовалось лишь немного солнечного света, а пепел был таким мелкодисперсным, что ветер разносил его подобно снегу.

— Красивая ночь, — сказал он в пустоту.

И подумал о женщине.

Рио.

Волка внутри него тянуло к ней, словно она знала имя его души и произносила его на частоте, доступной ему одному… словно она заглянула внутрь него и простила ему все грехи, его плохую родословную, неправедные поступки с момента заключения.

Но люди не умели читать мысли. Они даже не знали о существовании вампиров… и что некоторые клыкастые кровопийцы связывались — добровольно или нет — с оборотнями. И от таких браков рождались дети, которых нигде не принимали.

И которых по ложному обвинению отправили в колонию, управляемую злыми аристократами и потом, что еще хуже, безумной доморощенной преступницей.

— Черт, — пробормотал он.

Женщина была всего лишь инструментом в игре, к которой он утрачивал интерес. Ничем кроме.

Что с ним не так, черт возьми.

Отворачиваясь от вида голых деревьев и мертвой листвы на земле, Люкан представил, как выглядела терраса каких — то девяносто лет назад, кровати, прикованные к полу, словно их могло унести течением или ветром.

Он видел эти снимки в архивном отделе в подвале. Читал карточки мертвых… ну, пролистал их.

Он чувствовал себя таким же беспомощным как те затравленные пациенты на черно — белых фотографиях, не к чему стремиться, без права выбора, без обозримого будущего.