— А вы? — тихо спросила я. — Лука, допустим, соврет. А вы нарушите закон, покроете ложь Луки, мою ложь? Ради чего?

Плевать мне на дуру-бабу. Важнее узнать, что движет сейчас этим парнем, магом, вероятно, не менее сильным, чем отец Петр, и в чем его выгода встать на мою сторону.

— Это имеет значение? — невесело усмехнулся урядник. — Понятно, если вы захотите избавиться от этой бабы, меня удивит, если нет; но с учетом такого поганого нрава и бегства, пусть и не с земель, со двора, кто ее купит, разве что казенный рудник?

— Она меня ненавидит, — перебила я. — Почему?

Отличный вопрос я ему задала. И слово «ненависть» — не эмоциональное преувеличение. А вот с мотивом урядника, похоже, ясно — не я первая, кто сплавлял неуправляемых крестьян под упругий кнут императора-батюшки за долю малую в двадцать грошей.

— Страх? Вы ненавидите то, чего вы боитесь, Елизавета Григорьевна?

Если он снова вытянет руки и создаст свою ленту, то удивится, узнав, что я ничего уже не боюсь настолько, чтобы это ненавидеть — определенно. Опасаюсь, обойду стороной, избавлюсь, но после смерти что еще мне может быть страшно? Разве что новая смерть, потому что новые годы жизни, пусть в теле нищей помещицы без перспектив — дар… Преблагого. Местное божество щедро на чудеса.

Я прикрыла глаза, ухмыльнулась собственным мыслям. Есть резон и в таком заблуждении.

— Чего бы я ни боялась — да, ненавидела бы, как… неизбежность? Как болезнь? Старость? Скорую смерть?

Страх иррационален. Татьяна считала, что я, безмужняя, пустая, проклятая, принесу ей беду. Так и вышло в конце концов.

— Я могу решить, что делать со своей бабой?

— Разумеется. Полностью ваше право. Но я бы подержал ее пару дней на воде, — предложил урядник, я же замотала головой:

— Не стоит. Я разберусь с ней, а пока посидит взаперти.

Со страхами можно бороться — я тоже попробую. Не со своими — что нелегко. Сомнительно, что получится, но я попытаюсь.

Прощаясь с урядником, я отметила, что несмотря на его вроде бы расположение, на готовность помочь мне ценой небольшого служебного проступка, я не хотела бы не то что часто — вообще видеть этого симпатичного парня с его незаурядными способностями. Моя голова полна стольких тайн, их знания умножат печаль, и ладно бы только мою.

Татьяну я оставила в той же комнатке, велев развязать ее, дать немного еды и закрыть на засов. Окошко в каморке было таким маленьким, что туда не пролезла бы кошка; нового бегства я не боялась, однако Кузьма притащил свою скамейку под дверь и на ней и улегся. Я же засыпала, стараясь не ворочаться и не разгонять навевающий сон, и прокручивала варианты: как мне наладить с Татьяной контакт? Нужно ли? Это вызов самой себе или за моим решением стоит нечто большее, то, что я себе объяснить не могу, но что могла бы запросто рассказать настоящая Елизавета Нелидова, умей она говорить со мной, не утопи она свою личность в мерзкой мутной воде в тот роковой день?

В эту ночь я впервые увидела сон из своей прошлой жизни и удивилась, причем в тот момент, когда поняла, что уже не сплю. Из всего разнообразия впечатлений, из самых существенных и невосполнимых потерь я видела незнакомую мне пятиэтажку без балконов, холодную, неуютную, где слышно было, как кашлял кто-то на другом конце дома и надрывался чей-то ребенок в плаче. Я видела двор с давно заброшенной детской площадкой, пятна свежего асфальта на самодельной парковке, пыльные машины, деревья, отживающие свой срок, и подожженную кем-то помойку. И вместо запаха лип и бензина в нос мне била удушливая темная паль.

Я открыла глаза, потянула воздух, и в тот же момент меня прошило насквозь иглой из льда. Я села, соскочила с кровати, выбежала в коридор, после кинулась в зал. Здесь тянуло гарью сильнее, а еще, как мне показалось, я расслышала еле слышный надсадный гул.

Треснуло стекло, и за окном я увидела яркий отсвет освободившегося огня.

— Горим! Горим! Барышню, барышню будите! Горим!

Сначала крик был неуверенный. У кого-то — у Анны? — были еще сомнения, что происходит, неудивительно, что они не смогли различить запах дыма в той вони, которая в их комнатах стояла обычно. Огонь трепыхался за окном, а я боялась распахнуть дверь, потому что знала, что может возникнуть обратная тяга. Немного теории, которой меня как арендатора концертного зала досыта кормили инспекторы пожарной охраны и специалисты арендодателя.

Дверь распахнулась, вбежал Кузьма — растрепанный, в кое-как надетой рубахе, и, увидев меня, схватил за руку и потащил прочь.

— Стой! — завопила я, но Кузьма не слушал. Вырваться из его пятерни было фантастикой. — Стой, дурень! А ну пусти меня!

Подействовало — не сила, а слово; я дернулась, оставив Кузьме добрый клок своей ночной рубахи. Ткань старая, треснула до бесстыдной прорехи, и я даже не подумала прикрыться.

— Буди всех! — приказала я, хотя уже слышала крики — все проснулись. — Пусть выбегают! Никитку и женщин выведи!