Анна объясняла, чего и сколько она готовит, какие продукты ей для этого нужны, я кивала и указывала невесть откуда взявшемуся Кузьме класть в корзины излишки. Излишков было много, корзины только две. Кузьма молчал, вздыхал, но возражать не смел. То ли он был глупее всех прочих, то ли наоборот.

Убедившись, что с припасами пока все идет как должно и есть вероятность, что так и закончится, я отправилась искать Авдотью. Кузьма, который пришел, как оказалось, ко мне, остановил меня и показал в сторону зала. Меня там кто-то ждал, и несмотря на то, что вид у меня был, наверное, неподобающий жутко, я наплевала в который раз на этикет и направилась туда.

Ждал меня тощий пожилой человек, на вид форменный прощелыга, но я была далека от скоропалительных выводов. Гостем оказался приказчик моего кредитора — графа Александровского, и явился он предъявить мне счет за загубленную лошадь. Я отметила, что видом моим он шокирован не был.

— Передайте графу, что я с ним поговорю завтра или послезавтра, — сказала я. — Сейчас мне неможется. У меня есть к нему несколько дел, так обсудим.

Приказчик и это спокойно съел, чем явно расположил меня к себе. Я после этого разговора почему-то испытала голод, пошла к себе в комнату, поела немного каши, а затем спросила, где отыскать Авдотью.

Она нашлась на заднем дворе, или, точнее, хозяйственном. Ее окружали несколько сундуков, из них несло горьким и кислым, просто столб этой вони стоял, но, подойдя ближе, я увидела, что воняет не содержимое, а то, что призвано сохранить его от порчи. Аналоги нашей полыни и прочих трав, и здесь они наверняка были куда результативнее: вынести подобный запах не могло долго ни единое живое существо. Как Авдотья перетряхивала мои пожитки, для меня осталось загадкой. Я даже закашлялась.

— Вот, барышня, — обвела рукой Авдотья мое богатство. — Все, что ваше старое да в сундуках с прошлых лет хранится. Но шубы-то еще добрые, как продавать их?

…Похоже, что о девице Нелидовой я думала лучше, чем она того заслуживала.

Любовь Одинокова, в паспорте Юлия Шварц, была моим первым крупным успехом. Красивая, искусственно замотанная, со сценическим макияжем, которого как бы и нет, еще в середине двухтысячных, когда нюд был не в моде, исполнявшая песни о том, как сильная и независимая женщина хочет любви. Любовь Одинокова собирала такие залы, на которые я не могла и надеяться.

Когда тренд «муж это главное» начал потихоньку спадать, а Любовь, она же Юлия, перешла возрастной порог, за которым в представлении публики принцы уже не являются, и дала последний концерт, показав поклонникам своего «мужа», я реализовала ее одежду и сценические костюмы на благотворительной распродаже. Потребительские кредиты тогда только начали выдавать, и я, наблюдая за ажиотажем в щель двери служебного помещения, испытала некие угрызения совести. Все эти женщины искренне верили, что немного матримониальной удачи Любови Одиноковой перепадет и им. Впрочем, с учетом того, что все вырученные на распродаже средства поступали в детский фонд, совесть грызла меня недолго и несильно.

Схема была придумана не мной и работала безотказно.

— Где я могу это все продать? — рассеянно спросила я у Авдотьи. Бальные платья, надетые хорошо если один раз, туфли, накидки, нижние юбки, чулки… Шубы, чертовы шубы, скажи мне, девочка моя, зачем тебе целых шесть почти одинаковых шуб? — В городе? Или лучше обратиться в скупку?

Авдотья с ответом не торопилась, и я повернулась, кипя праведным негодованием.

— Старьевщику хотите отдать, барышня? — непонимающе проговорила она, чтобы сказать хоть что-то. — Так, может, перешить еще выйдет, а то как вы на балах будете?.. Оно хоть и не столица, Вышинки наши, но в старом-то платье негоже, да и нет больше у вас ничего?..

Слава богу! Слава богу, что это не восемнадцатый век с его привычкой расшивать одежду золотом и камнями, хотя как знать, за платья того времени я выручила бы гораздо больше денег. Но я догадывалась, сколько стоили сложенные в сундук за ненадобностью сокровища бывшей Елизаветы Нелидовой. Работа хорошего портного порой превышала месячный заработок заказчика, и это еще не считая тканей. Для меня как для человека разносторонне развитого, пусть не всегда дальше дилетантства, секретом не было, сколько долгов оставляли после себя любившие гульнуть в свете дворяне. Миллион долларов на наши деньги — долг именно в таком размере погасил император после смерти одного из поэтов, но вдова за несколько лет умудрилась вернуть себе столь же бедственное положение.

— Никаких старьевщиков, — усмехнулась я. — Поедешь с Лукой… в Вышинки, возьмешь это все, скажешь, что вещи самой Елизаветы Нелидовой. Покупать у тебя их будут, скорее всего, купчихи, так что сама смотри и Луке я скажу, чтобы цены ломили как за хорошую лошадь.

— Да что же, барышня, — обиделась вдруг Авдотья, — ежели купчихе, то какая лошадь, Преблагой вас помилуй? Тут одной ткани на пару лошадей пошло. Вот это, — она с тоской помяла не очень чистыми пальцами тончайшую ткань нежно-розового цвета, — как сейчас помню, семьдесят пять грошей обошлось, а портной, а вышивальщица!