– Кто правит Муромом?

– Знамо кто, Забава! 

– Пошли к ней! Ярополк, ты бы дома остался. 

Страшно смотреть на него было - так убивался он, почернел от горя весь. Что сказать ему? Как в такой беде успокоить? Это горе горькое перестрадать, перетерпеть надобно! Другого выхода нет. Подошел к нему, боль превозмогая, обнял, как брата родного. Вцепился Ярополк в рубаху мою так, что нити затрещали. 

– Помни, друг, сын у тебя, мать вот, отца выручать надобно! Не один ты! Есть ради чего жить! Терпи! 

Кивал он головой, зубами скрипел, потом прохрипел, простонал:

– С вами пойду, иначе не стерплю, что-нибудь с собой сотворю!

По пути заметил я, что все дружинники Бажена сторониться стали. Поглядывали на него странно. Винили его? Да только в чем мальчишка виноват? Он же с нами был!

Пришли к терему. Пока с коней слезали, Бажен первым спрыгнул, да на крыльцо! Мстислав за ним было кинулся. Остановил я его:

– Не нужно, все ж таки дом это его! Пусть первый идет!

Столпились на крыльце. Тут и Забава вышла. Гордо голову несла. Глазами в глаза, без смущения, без стыда, смотрела. Вышла, поклонилась в пояс и говорит:

– Рада вашему возвращению, воины! 

Разглядывал ее с удивлением. И она передо мной стояла, и не она, как будто. Похудела, под глазами круги черные, ладони рукавами длинными прикрыты. И только взгляд - твердый, строгий, уверенный. Осанка горделивая. Понимал, что раз я воевода, то мне и ответ держать.

– Приветствуем тебя, княгиня! Объясни, расскажи нам, что в Муроме стряслось, пока нас не было?

– Горе у нас великое, воевода! Князя вятичи зарубили, когда за данью к ним отправился. Опасаться их теперь надобно - силу собирают, напасть могут.

Сказала и замолчала. О Миланье ни слова. 

– Горе, и вправду, великое, да одно ли оно пришло к нам?

– Не понимаю, о чем ты, Богдан!

– О семье Ярополка знать хотим!

Не смутилась, не задумалась даже Забава. Ответила сразу же, как будто речь давно готова была:

– Так Миланья-то из вятичей, князя убить здесь еще до похода, по приказу родственников своих она захотела! Да не удалось ей то! 

– Как в терему она оказалась?

– Сама пришла! Поговорить с князем просилась!

Ярополк к Забаве кинулся, но дружинники его удержали. А она и здесь не испугалась. Наоборот, как-то ласково на меня посмотрела и сказала:

– На все вопросы я ответила, воевода? Теперь ты ответ держать должен. Проходи в терем! А дружинникам приказ отдай, чтобы здесь дожидались!

Делать нечего. Третьяку приказ дал Ярополка ни на минуту не оставлять. Чтобы кто-то дежурил, был с ним. Остальным по домам пока. Сам за Забавой в терем княжеский пошел. 

Встала она в горнице у окна, стала на улицу смотреть. Впервые за семнадцать лет с ней наедине был. Смотрел на нее - все такая же, красивая, молодая еще. Да только не трогала ее красота, не касалась сердца так, как в юности. 

– Что скажешь, Забава? Не просто же так ты меня в терем позвала!

Молчит. Думает. Обернулась. В глаза, не мигая, уставилась - прямо в самую душу смотрит:

– Скажу, Богдан. Только обещай выслушать все до последнего слова. 

– Обещаю.

– Виновата перед тобой. Всегда виновата была. Сказать только не смела. Прости, если сможешь! Знаю, помнишь меня. Не забыл. До сих пор не женился, семью не завел. И я помню. Теперь, когда князя не стало, сказать могу. А ты выслушай и подумай. Помнишь, когда ты в поход-то на чудь ушел, я ночи не спала, ждала все, выглядывала. А Ладислав кругами ходил, в любви признавался, замуж звал. Да только я тебе верна была. Тут гонец из войска вашего от Драгомира к Ладиславу прибыл. Вести о скором возвращении войска нашего принес он, о победе. И рассказал о том, что в битве ранен ты смертельно был. О многих он тогда говорил, да только одно твое имя я и услышала. Больно мне было, очень больно, поверь. Жить не хотела. А Ладислав успокаивал. Не знаю сама, как в постели его оказалась. До сих пор понять не могу. Вернулось войско, ты вернулся - раненый, но живой... А я уже замужем, в тяжести уже. Прости, Богдан. Жизнь меня за неверность мою сполна наказала. Не любила его, ни минуты не любила. Всегда, только тебя одного... 

Слушал ее. К своими чувствам прислушивался. Только не было в душе у меня радости от слов ее. Наоборот, тоска сердце сжала. Как если бы потерял я что-то... А что и сам не ведаю. 

– Прощаю, Забава. Что ж поделать, раз жизнь так сложилась. Не вини себя, не судьба, видно, нам. 

– Так я неспроста все это говорю тебе. Знаешь ли ты об отце своем?

– Да, что о нем знать-то? Погиб в походе, давно уже. 

– Не знаешь, значит. Придется мне говорить. Отец-то твой, настоящий, - Драгомир. И ты братом Ладиславу приходишься! 

Ушам своим не поверил. Выдумала все Забава. Только зачем? К чему?

– Не пойму, Забава, что за речи ты ведешь...

Перебила. Не дала договорить.

– Вспомни, как Тихомир к вам с матерью твоей относился. Бил тебя, мать бил. Не простил он ей грех тот. Да только, видишь, судьба-злодейка какова - сестра и брат твои, дети Тихомировы, погибли в детстве, а ты, чужой сын, выжил. Может, и смирился он.

– А ты откуда знаешь?

– Ладислав мне рассказывал. Да, если мне не веришь, мать свою спроси! Чего теперь, спустя столько лет скрывать? Да многие старики помнят еще, какой Драгомир был... Зверь, а не человек!