За газовым пистолетом Инга уже сходила в город. После всех этих переходов из леса в Смирновск и затем обратно в дом на озере она жаловалась мужу на страшную усталость, а он, не всегда терпеливо, отвечал ей, что ничем не в силах помочь. Не носить же ему ее на плечах! Вот когда они улизнут за границу, там она будет разъезжать на лимузинах и плавать на яхтах. Обижалась Инга или нет на эти выпады, понять было невозможно, умения скрывать свои чувства этой женщине было не занимать, и выдержка никогда попусту не изменяла ей.

В город они пришли с таким расчетом, чтобы перед нападением (налетом не отваживались или, может быть, стыдились назвать) у Инги было время отдохнуть и набраться сил. Выбрав укромный уголок в парке, они улеглись в высокой траве. Инга, отдышавшись, забросила ноги на колени мужа и принялась медленно, с соблазнительной улыбкой задирать юбку.

— Ну, это еще что?.. — поморщился Архипов, а в дополнение и завозился раздраженно.

— Вдруг ты видишь меня в последний раз?

С усталым видом он сказал:

— Лучше бы брючки надела, не в монастырь идем, а на грабеж.

— Вдруг какая-нибудь молочница проломит мне голову бидоном или черпаком? Так полюбуйся мной напоследок!

Архипов отвернулся, но рука его против воли легла на бедро жены, полное и теплое, округлое, волнующее. Он любил эту женщину, и сознание, что она подвергается страшной опасности, втянутая им и собственным безрассудством в рискованные похождения, жгло его душу. В который уже раз его подмывало открыть жене, что ее ждет, когда они попадутся. Ей следует готовиться к немыслимым испытаниям, ведь, говорят, в женских лагерях обстановка ничем не лучше, если не хуже, чем в мужских. Она убила судью, и это внушит уважительное отношение к ней со стороны тамошнего контингента, но кто же согласится, в конечном счете, с ее привычками, примет без оговорок ее заносчивость? Разве потерпят ее вспыльчивость, упрямство, неуемное стремление настоять на своем превосходстве? И что станется с ее гордой барственностью, если заставят жрать дерьмо? Куда подевается аристократизм, когда ей в задницу сунут дымящий и плавящийся целлофановый пакет? Где найдет прибежище ее женственность, если подругам по несчастью взбредет на ум превратить ее в «мальчика»?

Но Архипов снова промолчал. Она не поверит, а если и поверит, не поймет как следует, не прочувствует до конца.

— Пора, — сказала Инга, взглянув на часы, — скоро закрытие.

— Гляди-ка, — вскрикнул Архипов, — а у тебя часы!

— А ты не знал?

— Ну, не замечал как-то… Ладно, пошли.

Время для него остановилось, так можно определить его состояние, решила Инга. Свое думал супруг. Может быть, последовательно размышлял он, ее, учитывая тяжесть преступлений, отправят на строгий режим, а там, если верить слухам, больше порядка, так что обойдется, и она выживет, мы еще встретимся и заживем как нельзя лучше. Завернув в подворотню дома рядом с молочным магазином, они стали, судорожно извиваясь, напяливать на бедовые свои головы обрезки колготок, тут же высматривая друг у друга, хорошо ли спрятаны лица. Какие-то два человека, высокий и низенький, проходя мимо, заглянули в подворотню, и тот, что был постарше, высокий, худощавый и седой, сказал своему спутнику:

— А, это Архипов с женой. Смотри, суетятся, маскируются, наверное, хотят ограбить магазин. Какой тут магазин поблизости? Молочный? Значит, его.

— Вот как? — откликнулся спутник, еще не старый мужчина с тоненькой черной полоской усиков под носом, низенький. — Но это не просто суета сует. По-моему, надо бы предупредить…

— Зачем? Это не наше дело, — возразил седой.

Они отправились дальше. Усатый гнул свое:

— Предотвратить преступление — не наше дело? Но ведь существует профилактика преступлений, не правда ли? И профилактика подразумевает не что иное, как превентивные меры.

— Профилактика дело такое, что она действительно существует, и не существовать ей нельзя, тогда как доносить совсем не обязательно, — легко отбивался седой.

Предавались они тщете спора, довольствуясь им, как обычно довольствуются выпавшим случаем пожить на земле, а едва миновали квартал и ступили в небольшой уютный скверик, им встретился молодой милиционер, словно бы бесцельно прогуливавшийся по аллеям. Этот парень ничего так не любил, как дуть в свисток, и поскольку инструмент, доставляющий ему несказанное удовольствие своим звучанием, лежал у него в кармане, было бы неправильно утверждать, будто милиционер находится не при деле.

— Там Архипов с женой грабят молочный магазин, — сказал усатый, приближаясь к милиционеру. — Подтверди, старик.

— Грабят? — вскричал милиционер. Тотчас образ свистка заслонил все, что так или иначе могло претендовать на место в его сознании.

— Подтверди же! — возбудился усатый, и уже нотка требовательности, а не одной лишь просьбы, могущей показаться и легковесной, зазвенела в его голосе.

— Так и есть, — подтвердил седой и добавил: — Но преждевременно говорить о грабеже, там, может быть, только подготовка, и даже, не исключено, готовность номер один, и все же доказательств чьей-либо вины или хотя бы только злого умысла у нас нет никаких. А речь вообще-то о том Архипове, что сбежал из зоны.

Бдительность граждан порадовала милиционера, он просиял. Но их заслуга лично перед ним состояла в том, что они подарили ему великолепную возможность продемонстрировать свои музыкальные таланты. Вытащив свисток, он издал оглушительную трель. Граждане невольно отшатнулись. Эти двое, высокий и низенький, вынуждены были зажать уши, и последовать за милиционером, устремившимся к магазину, они предпочли на почтительном расстоянии, проследовали не без робости, с некоторой зыбкостью в облике, как если бы внезапно обернулись привидениями.