Иные из этих начальников (добавим в скобках: фактически новой генерации) даже встречи назначали Филиппову не в своих кабинетах, а в скромных квартирках не замеченных на общественном поприще знакомцев, и окружали их атмосферой великой тайны. Намекали на еще большие, чем уже известно московскому гостю, злодеяния, творящиеся в лагере и вообще в городе, и обещали доверить Филиппову документы огромной разоблачительной силы, публикация которых, если, конечно, удастся вывезти их из Смирновска, вызовет небывалую сенсацию. Закручивался в натуральный вихрь какой-то нелепый детектив, и Филиппов уже говаривал Якушкину: готовься к тому, что нашему выезду отсюда будут препятствовать, мы слишком много знаем.

Все эти пустые разговоры и мнимо таинственные встречи отнимали массу времени и сил. Первым почувствовал невероятную усталость Орест Митрофанович. Филиппов крутился как белка в колесе, с таким энтузиастом и не перекусишь толком, что было абсолютно не по вкусу толстяку, и в его душе снова закипели сепаратистские настроения. Связь с Москвой из мощной коммуникационной системы превратилась в тончайший волосок, заключавший в себе надежду на продолжение наметившегося, по крайней мере в воображении Ореста Митрофановича, романа с народной избранницей.

В одно прекрасное утро он проснулся с окончательной мыслью вернуться к прежнему, мало зависящему от железной воли директора «Омеги» образу жизни и в первую очередь хорошенько подкрепиться в ближайшем кафе. Подрабатывал Орест Митрофанович сочинением статеек на злобу дня, украшавших местную прессу; приплачивала ему, хотя мало и нерегулярно, и курировавшая бывших политических узников организация — Орест Митрофанович организовывал, под ее эгидой, экскурсии по местам заключения жертв сталинского режима. Работа в этом направлении производила впечатление скорее эффектной, чем эффективной. Проект экскурсий впрямь существовал, и Орест Митрофанович считался чуть ли не его автором, но практическое осуществление, то есть переход от слов к делу, было сопряжено с невероятными трудностями, обрекавшими Причудова на неведение, как, собственно, и подступиться-то и с чего начать, и экскурсии он проводил пока, главным образом, в кабинете начальника местного филиала организации, расписывая ему, какие чудеса природы и образцы изобретательной человеческой жестокости увидят туристы в будущем увлекательном путешествии.

И Филиппов привез ему некоторую сумму на развитие в Смирновске благотворительности в пользу заключенных. Стало быть, кошелек Ореста Митрофановича заметно прибавил в весе, а вот желудок его из-за бурной деятельности, затеянной тем же Филипповым, оставался пуст. Непорядок!

Вчера они поздно ночью вернулись с тайной встречи с одним из новоиспеченных отцов города, и Филиппов с Якушкиным еще спали, а Ореста Митрофановича раненько, ох и раненько же выкинуло из постели именно острое чувство голода. Работы непочатый край, тупо, с внезапными срывами в болезненность, в пугающий озноб, размышлял он, и представлялось ему, что сама действительность, серая и унылая, превращается в некую неподъемную работу, а затем и в колоссальный мыльный пузырь, куда его, слепым щенком барахтающегося, втягивает неумолимая сила. Отмахиваясь от этого страшного видения, он тихо выскользнул из квартиры и направился в кафе, снедаемый нетерпением, тяжело переваливающийся с боку на бок. Чисто тюлень! А ведь ночью снилось, что он лихо, как сорвиголова, катает народную избранницу на велосипеде.

Кафе, облюбованное толстяком, располагалось в основании углового здания, он спустился в пустой еще в этот ранний час подвал и между столиками прошел в самый угол, где очутился словно в точке пересечения двух крупных, размашистых проспектов. Вздох облегчения, граничивший едва ли не с воплем торжества, вырвался из груди демократа, когда его объемистый зад властно опустился на скрипнувший под ним стул. В одно окно и в другое посмотрел он, удовлетворенно обозревая теперь уже безоговорочно покорный его сепаратистской воле мир. Он свободен. А проспекты шумели, закипала на них жизнь. Подошел, блистая залысинами, официант.

— Свобода, Санчо, — сказал Орест Митрофанович, — есть важнейшая на свете штука, без нее человек никуда не годится и сравнивается с плесенью. А плесень топчут все кому не лень, в особенности гости из белокаменной столицы нашей. Горой пищи человека завали, а поест он все равно без удовольствия, если над ним довлеет гнет. Ропщи, Санчо, всегда и везде, пусть даже невпопад. Плыви против течения.

— Понял, — кивнул солидно официант и медленно опустил веки в знак того, что не только разделяет с клиентом все его мнения, но и поражен тем художественным искусством, с каким он их выражает.

Орест Митрофанович заказал двойные порции всех помеченных в меню блюд и, получив их, бурно приступил к трапезе. Он уже взялся за компот, когда громоздкие существа — трое их было, этих богатырского сложения парней — материализовались перед ним буквально из воздуха. Шумно они рассаживались, отдувались и поводили квадратными плечами, как бы возвращая их в норму после невероятных физических нагрузок.

— Приятного аппетита, Орест Митрофанович, — сказал, покрывая насмешливым взглядом баснословное количество пустых тарелок, один из новоприбывших, бледнолицый. — Ну и ну, жрут же некоторые! Вы подъемны после столь обильного завтрака, дядя? А то, знаете, не грузчики мы, не битюги какие-то, тогда как вас позарез нужно доставить по назначению, человек один — уважаемый человек, знатный — ждет не дождется, горит желанием потолковать с вами.

У остальных лица были красны. А бледнолицый, все кривя рожицу так и этак, говорил развязно и Оресту Митрофановичу казался пустоголовым. Но в глубине души толстяк понимал, что это, скорее всего, ошибочное мнение.

— Вам чего? — вытаращил он глаза. Огляделся, охваченный неописуемой тревогой. Проглоченному завтраку стало неуютно в зачадившей, затянувшейся копотью и гарью внутренности живота, явно просился наружу.

Бледнолицый был молод, пригож, странный, как бы отсутствующий вовсе цвет лица сближал его с ипостасью героя безалаберных древних баллад, вечно остающегося таинственным незнакомцем. В отдалении молниями сверкнули залысины официанта, а когда этот последний вдруг наклонил голову, мерзкой ямой, до краев набитой протухшим яичным желтком, обозначилась плешь на его макушке. Таинственный молодой человек продолжал подло иронизировать, обращаясь теперь к своим спутникам: