Между деревьями показался медленно бредущий по аллее московский журналист Якушкин.

— А, этого человека я знаю, он приходил к нам в лагерь… Вот так встреча!.. — прошептал Архипов.

Журналист? из Москвы? что может быть лучше? сам Бог велит сбить с него спесь! Инга заискрила, заплескалась в буйстве весенней зелени, как болотная нечисть в затянутом тиной водоеме, сжала кулачки, ноги ее свились в траве в змеиный клубок. Быстро она сообразила, какие выгоды и удовольствия можно извлечь из общения с москвичом, беспечно пустившимся в одинокую прогулку. Желала уже она непременно погрузить этого человека в мрак, в котором жизнь жестоко учит ее выкручиваться и то и дело преодолевать невиданные препятствия, и, предвидя протесты мужа, закапризничала, заскверничала так, что Архипов невольно отодвинулся, как бы из боязни вываляться в грязи.

* * *

Если отмести эти истерические порывы женщины, явно склонной перегибать палку, увидим ясно и без помех, что назревает не просто встреча двух особ, занимающих в обществе, в силу определенных обстоятельств, весьма неодинаковое положение, Якушкина и Архипова, но даже своего рода столкновение разных, может быть и диаметрально противоположных, мировоззрений. С точки зрения Филиппова, подобное не могло бы, как ни крути, оказаться случайным явлением. Ну да, тюремный закон, он бы и тут привел его в качестве какого-то примера или аргумента, и мы должны с ним наконец согласиться, этот закон безусловно имеет место, и как же ему не быть, ведь там, где хоть малая группа людей, непременно действуют некие законы и принципы. Не могу, однако, не поставить вопрос ребром: этот пресловутый закон, вроде как обеспечивающий сидельцам существование в рамках приличий и сурово карающий нарушителей, так ли уж велика его ценность, что о нем стоит много говорить и всюду с ним соваться, носиться с ним как с писаной торбой? Впрочем, сейчас не о том. В существе своем торжество тюремного закона, которое Филиппов созерцает в неких глубоких видениях и прозрениях и которое всегда готов пламенно воспевать, подразумевает ту известную и довольно простую мысль, что миром в целом и человеческой историей в частности твердо управляет высший разум, стало быть, случайности по большому счету невозможны или только рядятся под случайности. Эта мысль, или, если угодно, идея, удобна людям, числящим за собой будто бы научно обоснованное умение устроить на земле всеобщее гладкое и безмятежное существование. В самый раз она и для тех, кто горазд, из соображений своей выгоды, втирать очки разным простакам, смышлено приворовывать, спекулировать, с важным и даже глубокомысленным видом паясничать, умоисступленно биться в силках рыночных и биржевых игр. Филиппову она, если вдуматься, не очень-то подходит, он все-таки тянется к жизни по-настоящему идейной, сложной, более или менее возвышенной. И вовсе она неудобна для Якушкина, исполненного — и в этом он абсолютно уверен — поэтических настроений и всевозможных иррациональных веяний. С его точки зрения, если и властвует некий разум, то наша грешная земля не входит в ту область вселенной, на которую эта власть действительно распространяется; созерцатели и провозвестники разума и его шутейные пользователи давно уже погрузили наш мир в туман и слякоть. Следовательно, умозаключал журналист, любые явления у нас носят случайный характер, а когда в них просматривается нечто значительное, основательное и прекрасное, они, выходит дело, представляют собой отблески высшей духовности, становятся, в лучшем случае, ее прорывами в наш мир, по своей сути иррациональными.

— Я, — сказал Якушкин Филиппову за завтраком, — не касаюсь вопроса, кто оплачивает деятельность твоей конторы, так и того, по какой причине тот или иной человек загремел в лагерь. Меня тревожит только цель нашего существования, и ты понимаешь, о чем я, ведь мы существуем в виде человеческих мыслящих особей, и это не может не тревожить. Неужели принимать, по примеру древних, жизнь такой, как она есть? Случайностей невпроворот, и нет от них избавления, а к тому же у каждого на носу смерть, исчезновение без возврата, и все-таки я скажу, пусть даже вопреки очевидности, что моя цель — биться за смысл. Все говорит за то, что смысла нет и быть не может, тем не менее я бьюсь.

Филиппов был озадачен, а что конкретно озадачило его в словах друга, он не смог бы объяснить.

— Дышится мне о нынешнюю пору легче, чем прежде, и всем, я думаю, полегче, — сказал он рассеянно, — смотри, до чего много теперь чистящих средств, и зубоврачебные клиники все равно что грибы после дождя… Косметика, юрисконсульты, памперсы… Перечислять можно до упаду, и все будто с неба свалилось. Потребляй сколько влезет, а ты говоришь… Ты путаник? Странные вещи ты говоришь. О древних… каких это древних ты имеешь в виду? Уж не христиан ли? Так они как будто все же подразумевали смысл…

— Я намекнул, пожалуй, на язычников, — перебил Якушкин, — у них со смыслом не все было в порядке.

— Это у Платона, что ли? Готов поспорить…

— Оставь! Вспомни, про волю богов, чаще злую, чем добрую, и как смертные тогда эту волю трактовали. И как довлел над ними рок.

— Сами подставляли выю, и были при этом жестоковыйными.

— Судьба у бедняг была незавидная, при всем своем героизме и высоком полете ума они то и дело доходили до состояния полной беспомощности. Ты же не хочешь последовать их примеру? Еще вспомни, что женщины у Еврипида все сплошь невменяемые, а это залог хаоса и просто элементарное безобразие. Бедняги дошли до того, что стали подножным кормом для христианства. Ну и завертелась карусель, пошли в ход всякие вредоносности. Но, пока оставались язычниками, они, в общем, еще ничего, справились и даже образовали светлый мирок, прекрасную колыбель человеческой культуры, а если ты в наше время дашь слабину или с ужасом вытаращишься на судьбу, на эринний каких-нибудь, так все, тебе, считай, крышка. Такой, брат, экклезиаст наступит… А между тем и христианство не по тебе. Получается, ты не Агамемнон и не Лука-евангелист, вообще не грек и к эллинизму не причастен. Так кто же ты в таком случае? И в чем смысл? Может быть, кто-то тебя втихомолку наущает, натаскивает, от одних вещей отвращает, к другим подталкивает, а своего права на выбор ты по каким-то причинам лишен? Или кто-то даже купил тебя? А если нет, то какую, опять же, цель ты преследуешь? Различать статьи уголовного кодекса и быть в курсе, кто за что сидит? А может быть, ты стремишься занять место майора Сидорова? И упечь меня в узилище? Так я и так уже все равно что в темнице, о чем не раз тебе докладывал.

— Не доводи до абсурда, — досадливо поморщился Филиппов, и на этом разговор иссяк.

* * *

Так, подвергаясь веяниям с разных сторон, не избегая и безумств, петляя, сбиваясь с пути и позволяя себе отдых там, где, казалось бы, следовало действовать с особым напряжением сил, даже в бешеном ритме, складывается то, что можно назвать народным романом. В парке над рекой встретились два его невольных, во всем друг другу противоположных творца, и хорошенькая женщина в умоисступлении крутилась между ними, претендуя на роль менады не меньше, чем уже прославленная Валерия Александровна. В небе тонкими нитями протянулись первые краски вечера, и некоторые из них, словно в бессилии свесившись к земле, окутали деревья печалью.

Якушкин и в ус не дует; не знает еще, не догадывается, что его ждет. Архипов, потаенно и гаденько выглядывающий из кустов, окидывающий потенциальную жертву внимательным, изучающим взором, не прочь, разумеется, провернуть дельце, своровать и в результате пожить безмятежно, однако при этом ничего не думает о тюремном законе и взрастившем этот последний разуме и не слишком-то заботится о духовной стороне предстоящих ему проявлений. Жена нагло толкает его на преступление, и он хочет угодить ей, но устроить все так, чтобы при этом никто — да вот уже этот хотя бы Якушкин — особенно не пострадал. Вот вам и весь Архипов. И если мы расставили все точно по, так сказать, узаконенным местам и задали верный тон дальнейшим рассуждениям, то проблема, закладываемая неожиданной встречей в Богом забытом парке, заключает в себе острый и тревожный вопрос, не выльется ли эта встреча в драму. Якушкин способен измерять глубину явлений, Архипов промышляет под властью не столько разума или тюремного закона, сколько своей беспримерно запальчивой жены. Драма, если ей быть, будет глубока и тяжела, и, глядишь, обернется долго не заживающей ни в плотском, ни в духовном отношении раной. А может быть, выйдет она, напротив, нелепой, жалкой, по-своему смешной. Так что и тут вопросы, вопросы…

Якушкин, как и Причудов, утомился поднятой директором «Омеги» суетой и, ссылаясь на головную боль, выпросил у дружески расположенного к нему работодателя свободный от всяких обязанностей день. Ему до смерти надоел смирновский лагерь, и в поисках умиротворения он бездумно прогуливался у реки, мечтая о тихом и скромном возвращении в Москву. В отличие от Филиппова, он внутренне вовсе не был настроен протестовать против ввода в колонию войск, коль это могло способствовать скорейшему завершению бунта. Должен же быть какой-то конец у этой истории! Зачем строить иллюзии и выдумывать невразумительные и недостижимые компромиссы?