— Я сообразил, я знал это, но…

— Но все же испугались? — договорил подполковник.

— Ну, в каком-то смысле.

— В каком же?

— Не знаю… Просто очень трудно было вынести, когда они насели всей кучей, стали кричать, угрожать… Это давит психологически… Я растерялся…

— Не представляю, чем вам теперь и помочь, — задумчиво произнес Федор Сергеевич. — Правда, есть у вас одна возможность реабилитировать себя. Есть право заявить на суде, что показания вы дали под давлением.

— На суде?

— Да. И дело, вероятно, отправят на доследование.

— И все это время Филиппов будет находиться в тюрьме?

— Сейчас, когда дело приняло такой оборот, вряд ли его отпустят.

Судорога пробежала по лицу Якушкина. Испытываемый им стыд не укрылся от внимания подполковника, уже успевшего счесть себя единственным виновником унизительного положения, в котором очутился его гость, и хотя он не мог точно определить, чем вызвано такое его возвышение над журналистом, муки последнего доставляли Федору Сергеевичу вполне определенное удовольствие.

— Это недопустимо… — Якушкин взглянул пристально, как бы высматривая, не потирает ли подполковник руки в каком-то излишне телесном праздновании своей победы. — И я не верю… я ни за что не поверю, что не в вашей власти повлиять на ситуацию, заставить следователей…

— О, вы что-то не то говорите! — перебил подполковник, нахмурившись.

— Давайте играть в открытую. Я — вам, вы — мне…

Подполковник откинулся на спинку стула, принял надменный вид. Якушкин старался говорить твердо и убедительно, а получался у него уже один лишь лепет. Его гордый собеседник холодно усмехнулся.

— Вы полагаете, со мной возможны подобные игры?

— Я не хотел вас обидеть, как-то там задеть за живое… Учитывая, кроме всего прочего, ваш статус… Разве можно торговаться с таким, как вы? Но обмен… обмен я хотел предложить… И хочу…

— Вот оно что, обмен… Любопытно… И что же вы собираетесь предложить в обмен? Не скажу — мне, скажу — им. Я в данном случае могу служить только передаточным звеном.

— Архипова… — выдохнул Якушкин и жутко покраснел. — Который бежал из зоны, вы знаете…

Внутренние горизонты очистились, подполковник понял, что получает шанс одержать и нравственную победу, тем не менее его взгляд, утвердившийся на журналисте, был чересчур густ и мутен. Возможно, причиной тому были усилия, которые он прилагал, чтобы не выдать овладевшего им напряжения. Тяжело он заволновался, неуклюже, словно слон в посудной лавке, поддался несколько болезненной пытливости. А неуклюжесть выглядела странно при его выправке, стройности фигуры и молодцеватости всего облика. Было очевидно, что он, заколебавшись, немножко даже запрыгав на волнах внезапно забурлившего волнения души, пытается трезво, реалистически, едва ли не с применением геометрии отделить веру от знания, знание от веры. Но сделать он это пытался по отношению к Якушкину, а не собственным отсылкам к тому или другому: он — тайна есть, тайна и могущество, тайна и цветущая сложность, а Якушкин — всего лишь хрупкая вера в Филиппова и сомнительное знание об Архипове. Так он увидел.

— Архипова? — переспросил он, почему-то силясь убедить собеседника, что соображает медленно и с трудом, с натугой. — Странно… Что вы знаете о нем? Мы, например, не знаем, где он находится, парень как в воду канул, а вы, получается, знаете. Это, по меньшей мере, странно.

Продолжая свой опыт по отделению якушкинской веры от знания, тужась достичь в этом вопросе окончательной ясности, подполковник все приметнее путался, как если бы в нем самом, в самой его отливающей стальным блеском сложности могло быть тоже какое-то глубокое чувствование директора «Омеги» и беглого арестанта и хлопотливое умствование на их счет. Как ни странно, Якушкин, в текущую минуту вытягивающий на уровень недалекого, скомканного и разве что не совсем растерявшего человеческие черты субъекта, все же разглядел, уловил эту борьбу, переходящую у подполковника в недоумение и оторопь.

— Я думаю, — поспешил он на помощь, — самое время высказаться начистоту. Филиппов замечателен, уникален, а Архиповым можно и пожертвовать.

— Ну, если такая расстановка, и особенно если учесть, что именно вы все обустраиваете, а я остаюсь как бы в стороне…

— Заметьте, — перебил Якушкин, — никакой трагедии тут не намечается. Я про себя, то есть для меня лично…

Подполковник вскрикнул:

— Вы что же, по-прежнему чисты, как младенец?

— Это вы недовольны, что я сказал об уникальности Филиппова, а вашу как будто проигнорировал. Но разве это так? Просто я, предлагая обмен, руководствуюсь разными соображениями, в том числе и уже высказанными, и не учитывать при этом ваш статус, положение в обществе, характер вашей деятельности было бы с моей стороны непростительной ошибкой. Но для меня очень важно сознавать, что мне и в голову не пришло бы предлагать вам обмен, когда б жизнь текла себе в нормальном русле. А сложившиеся обстоятельства вынуждают меня руководствоваться соображениями, которые кому-то могут показаться уродливыми, злыми, крамольными. Но ведь не вам?

И снова подполковник заподозрил какой-то яд в рассуждениях Якушкина; сама их пространность казалась ему недопустимой.

— А? — вскинулся он. — Что это за вопрос? Я о последних ваших словах… Что вы подразумеваете?

— Как же, последние, — возразил Якушкин, странно улыбнувшись. — Будут еще высказывания, и, может быть, похуже… Но мы должны справиться. Я только предупреждаю, что нам лучше сразу задвинуть подальше эмоции, по крайней мере поверхностные.

— Что ж, в таком случае надо еще решить, насколько реально то, что вы знаете об Архипове, — задумчиво произнес Федор Сергеевич. — Это важно, если мы хотим, чтобы здешняя прокуратура сочла ваши аргументы вескими и заслуживающими внимания.