— Я же говорил! Говорил! Они трусы! Я же говорил, что они разбегутся, как только солдаты войдут в зону! И нечего было тянуть! Давно было пора ввести войска! А теперь некоторые вообразят, будто среди нас завелись малодушные. Ждите вопросов: почему тянули и медлили? Значит, среди вас завелись малодушные? С интересом послушаю, как вы будете отвечать на эти вопросы, господа офицеры!

— Тянули потому, — с досадой остановил разбушевавшегося майора подполковник Крыпаев, — что время такое и в согласии с его велениями отказались от насилия, питая надежду на мирное разрешение конфликта. Нам не нужны напрасные жертвы.

— Никаких жертв и не было! — запальчиво крикнул майор.

Подполковник холодным взглядом привел его в чувство.

— Привыкайте к переменам, майор, к иным горизонтам, к другой шкале измерений глубины нравственного начала, составляет ли оно просто некоторое чувство какого-нибудь человека или же угол падения отщепенца, морального урода, предателя подлинных интересов и нужд, — сказал он. — Осваивайте методы, которые диктуют и проводят в жизнь новые требования, нравятся они вам или нет. Постоянно нужен консенсус. Соблюдение прав человека, в том числе и заключенного, да-да, майор, обычного, столь хорошо вам известного заключенного, мы должны поставить во главу угла. Отныне это краеугольный камень нашей политики.

— Я понимаю… У каждого начальника есть семья, дети, была мать. Как же не понять? И я, как начальник, понимаю. Я, поверьте на слово, тоже человек.

— Гуманизм! — взял тоном выше подполковник. — Заострите на нем внимание. Пока вы тут дремали и блаженствовали в своем косном невежестве и дремучей отсталости, это звучащее как одно-единственное слово стало фактически фигурой речи, и вы должны запомнить, затвердить ее, как молитву.

— Но я молитвы, знаете ли…

— Фигура речи, говорю я, и она должна прочно войти в ваш лексикон.

— Гуманизм… — повторил майор, как бы заучивая, но поскольку интонация у него была весьма неопределенная, а выражение на лице проступило довольно кислое, можно было подумать, что внедренную залетным штабистом фигуру речи он, бывалый и заслуженный офицер, произносит с мучительным отвращением.

Столпившиеся нынче вокруг майора офицеры, руководители всевозможных лагерных служб, все затраченное на подавление бунта время провели в коридорах штаба и в кабинете главного начальника. Никто специальным распоряжением не отстранял их от участия в кампании, но по всему выходило, что теперь уже армия должна в приближенных к боевым условиях проделать работу, которую прозевали и запустили они. Унизительный урок, преподанный майору горделивым подполковником, не отозвался болью в их сердцах.

И вот они снова ступили на территорию, где с некоторых пор перестали сознавать себя полновластными хозяевами. Выстоявшие и победившие, они шли как на прогулке, оживленно обмениваясь впечатлениями. Их порадовало, что нет разрушений, нет развороченных или превращенных в пепелище строений, даже разбитых стекол — раз, два, и обчелся. Чистая работа!

Майор Небывальщиков поспешил в молельню. Она, как и обещал подполковник, не пострадала, гроза обошла ее стороной. Но и никто из осажденных, судя по всему, не искал в ней спасения, не прятался здесь от погрома. А почему о молельне забыли даже ее творцы, майору Небывальщикову было непонятно.

Глава двенадцатая

Подполковник не держал зла на Филиппова. В переводе на язык уголовно-процессуального кодекса это означало, что никакого серьезного дела на директора «Омеги» заводить он не собирался. А попробуй заведи — поднимется общественный шум и скандал, о потенциальных размерах которого провинциальные юристы, живущие практически по старинке, даже не подозревают. И «добро» на его арест он дал с условием, чтобы смирновская фемида только попугала незадачливого директора, показала зубы да отпустила беднягу восвояси, подмочив ему, по мере возможности, репутацию. После встряски директор, глядишь, остепенится, посбавит тон и действовать будет осторожнее, а о будто бы творящихся в Смирновске безобразиях вовсе не заикнется.

Таким образом, подполковник выступал охранителем интересов Смирновска, и майор Сидоров по достоинству оценил его намерения. К тому же майор теперь, когда в его вотчине воцарился порядок, пребывал в полном умиротворении и совершенно не желал, чтобы кто-нибудь еще, кроме разгромленных возмутителей спокойствия, продолжал нести наказание за прошлые ошибки и страдать, даже если речь шла о таком человеке, как Филиппов. Майор все простил директору и откровенно высказывался в том смысле, что чем скорее «этот самозванец» покинет Смирновск, тем более теплые воспоминания он, законный хозяин лагеря, сохранит о нем.

Но прокурор взялся за дело рьяно и настроился засадить Филиппова надолго и всерьез, что бы по этому поводу ни думали подполковник с майором. Прокурор не собирался играть в бирюльки, подтявкивать всем этим Филипповым, как это делал — приходится с огорчением констатировать — сам подполковник Крыпаев. Он полагал, что время игр кончилось. И как человек честный, неподкупный и радеющий о судьбе отечества, он обязан начать наступление по всему фронту против тех, кто болтовней и некомпетентной деятельностью разваливает государство.