Судя по раскрасневшемуся лицу и веселому блеску зеленых глаз, сама Ориэлла тоже неплохо попраздновала. Она отказалась от торжественных одежд магов и от воинского костюма, которые носила обычно, и облачилась в праздничное одеяние — рыжевато-золотое бархатное платье с глубоким вырезом и длинными разрезными рукавами. Ее роскошные золотые волосы ниспадали на плечи легкой паутинкой. Девушка вся так и светилась, и у Анвара сладко защемило сердце: он никогда не отдавал себе отчета в том, насколько прекрасна его госпожа.

Форрал бросился к ней и, абсолютно не смущаясь присутствием Анвара, покрыл ее лицо поцелуями. Она рассмеялась, закинула руки ему на шею и поцеловала в ответ.

— Похоже, вы неплохо провели время, — с улыбкой сказала она.

— Мы с Анваром были в «Единороге» с ребятами и девчатами, — сообщил Форрал, — но мы скучали без тебя.

— А я скучала без вас обоих, — рассмеялась Ориэлла. — И всю ночь тосковала о поцелуе, который хотела получить в Солнцеворот. — Она сделала скорбное лицо, и Форрал снова поцеловал ее. Тут она заметила бутылку в его руке. — Ты прелесть! Это для меня?

— Не могли же мы праздновать без тебя, — величественно заявил Форрал. — Сейчас я открою. — Освободив Анвара от его бутыли и плаща, он налил вина всем троим, и, стоя у камина, они подняли бокалы.

— Веселого Солнцеворота, любимый, — сказала Ориэлла Форралу. — Веселого Солнцеворота, Анвар.

И для Анвара, впервые за два года. Солнцеворот действительно был веселым.

Они уселись вокруг стола. Не обращая внимания на смущение Анвара, Форрал пустился восторженно рассказывать об импровизированном концерте.

— Любовь моя, это было восхитительно! — сказал он. — Анвар играет на гитаре, как.., как ты орудуешь мечом — и ритм, и огонь, и стремительность. Жаль, что ты не слышала.

— Мне тоже, — отозвалась Ориэлла. — Наверное, это чудесно. Где же ты научился так играть, Анвар?

Может, от счастья, а, может, потому, что вино развязало ему язык, Анвар обнаружил, что взахлеб рассказывает о том, как Риа учила его музыке и как дед делал ему инструменты, которых он лишился, оказавшись в Академии. Слезы выступили у юноши на глазах, когда он говорил о своих любимых — ведь теперь оба были мертвы. Ориэлла осторожно протянула руку и смахнула слезу с его лица.

— — Не печалься, Анвар. Они по-прежнему с тобой, в той музыке, которую ты так любишь. Они всегда будут с тобой — в твоих руках и в твоем сердце, — и взгляд, которым она обменялась с Форралом, был полон такой глубокой любви и печали, что Анвар, неожиданно осознав их горе, уже не знал, плачет ли он о себе или об этих двоих, что были так добры к нему и чьей любви суждено было неминуемо закончиться трагедией.

Когда их бокалы опустели, Ориэлла несколько неуверенно поднялась, чтобы принести вина, которое, по ее словам, было особенно превосходно — как раз для такого случая.

— Миафан подарил мне его, — объяснила она, откупоривая пыльную бутылку. — Это из его собственного виноградника. Он просто свихнется, если узнает, кто его выпил! — Мужчины рассмеялись, и благодаря подарку Верховного компания снова повеселела.

Потом они пели втроем — тихо и без музыки, так как час был поздний. У Анвара в голове мелькнула непрошеная мысль о том, что завтра ему придется подавать завтрак, но он тут же отогнал ее прочь. Какое может быть завтра? Эта ночь будет длиться вечно! Контральто Ориэллы будило в нем дрожь. Он никогда не слышал, как она поет. К тому времени, когда бутылка опустела, они вновь вернулись к непристойным балладам и дурацким детским песенкам, и все трое счастливо смеялись.

— О боги, — утирая слезы, воскликнула Ориэлла. — Давненько я так не веселилась! — Она схватила бутылку, но оттуда вылилось лишь несколько скупых капель. — Проклятие! — пробормотала она, подражая Форралу. — Неужели это все?

— Все равно мне уже пора, — сказал Анвар, с трудом поднимаясь на ноги. — С утра придется вставать, чтобы подать вам, лентяям, завтрак! — Он сказал это без всякой задней мысли, уверенный, что его слова никого не обидят, но лицо Ориэллы помрачнело.

— О, Анвар, прости. Я не думала… Форрал нахмурился.

— Послушай, приятель, — сказал он. — Ты же знаешь, что Ориэлла не виновата. Она не может освободить тебя, да и мои руки связаны. Если б я мог, я бы завтра же отменил кабалу, но в Совете я одинок. Не думай, что я не пытался. И не Ориэлла сделала тебя рабом — она только пыталась тебе помочь. Неужели она плохо обращается с тобой? Она как дура беспокоилась о тебе все эти месяцы, разве ты не знаешь? Она всеми силами пыталась освободить тебя, и не следует бросать ей это в лицо. Это было уже слишком.