— Что за принцип? — вопрос напрашивался сам собой, хитрый министр просто не оставил мне выбора.

— О, элементарно, — Бейкер разом принял серьезный вид, — Его настолько же просто сформулировать, насколько сложно принять с эмоциональной точки зрения. И тем не менее, если мыслить рационально, истинность заповеди не подлежит сомнению. Звучит она так: дифференциация ценности человеческих жизней.

— Э-э-э... простите?

— Я поясню. Менее наукообразным языком это значит, что жизнь одного человека отнюдь не равна по ценности жизни другого. Причем, эти ценности могут различаться в довольно широких границах: от абсолютно бесполезных, «помойных» жизней, до жизней бесценных, драгоценных, достойных.

— Очень... интересная мысль.

— Майк, давайте говорить начистоту. Данной идее столько же лет, сколько человеческой цивилизации. Во все века, во всех странах, при любых формах правления — везде в том или ином виде существовала смертная казнь. Каким бы развитым не было общество, в нем изредка находятся различные... мрази. Убийцы, маньяки, насильники. Такова природа человека. Какова их судьба? Петля? Электрический стул? Отсечение головы? Не логично ли использовать их никчемные жизни более рационально?

— Например, для донорства?

— Именно! Отбросы общества продлевают жизнь лучших представителей вида. Мы очищаем цивилизацию от мерзости и, одновременно, помогаем достойным жить долго и счастливо! Вдохновляющая мысль, не находите?

— Возможно, — покладисто поддакнул я, — Однако, остается вопрос: кто определяет «достойность» человека? Или же его «отбросность»?

— «А судьи кто?» — слегка возвышенно продекламировал Бейкер, — Знаете, мистер Подольский, а ведь и на этот вопрос человечество давным-давно дало вполне однозначных ответ. Подумайте. У успеха есть вполне объективные показатели.

— Деньги? Власть? Влияние?

— Все это, в той или иной степени. Вы не согласны? То же самое верно и в обратную сторону. Думаю, вам, по роду деятельности, не раз доводилось сталкиваться с людьми, находящимися на дне социальной лестницы. Я сейчас говорю не о тех бедолагах, что едва сводят концы с концами, они-то как раз заслуживают поощрения. Речь об откровенных отбросах. Живущих только за счет общества, без своего угла, без профессии, без работы, да и без желания работать. Прозябающих. Промышляющих попрошайничеством и мелким хулиганством. Никогда не задумывались: изменился бы мир, если бы мы избавились от этих ошметков — разом, быстро, навсегда? Станет ли страна чище? Безопаснее? Светлее? Будет ли это добрым поступком или же злодеянием?

Посмотрев на Бейкера, я пытался понять: неужели он говорит всерьез? Он и правда рассматривает такую «чистку» как вполне вероятный сценарий развития общества? Думает, что это пойдет на благо? А, впрочем, что это я... Возможно чистки уже проводятся? Только менее масштабно и под другими предлогами. В конце концов, начинать можно с малого. Подвести идеологию, заткнуть этику, вывернуть наизнанку мораль. А уж потом можно и соответствующие законы оформить.

— Я, пожалуй, воздержусь от ответа, — промямлил, понимая, что министр ждет какой-то реакции.

— Понимаю, — Бейкер, кажется, ничуть не расстроился, — Дело в том, мистер Подольский, что у вас выработано эмоциональное пристрастие к самой идее. Его корни, полагаю, уходят глубоко в детство. Возможно, дело в какой-то травме, оставившей на вас неизгладимый отпечаток. Так просто, за один разговор подобный комплекс не исправить. Умом вы, вполне вероятно, понимаете свои ошибки, однако эмоции не позволяют их избежать. Задумайтесь на минуту — и поймете, что с рациональной точки зрения я прав, и вы, как человек мыслящий, должны эту правоту признать.

Удивительно, какая сила оказалась сосредоточена в этом неказистом человеке. Сила, убежденность, напор. Он буквально продавливал своей фанатичной верой, не позволял усомниться даже в отдельном слове. Противостоять Бейкеру казалось невозможным. Талант, присущий многим чиновникам, особенно на высоких должностях. Да еще помноженный на невероятно долгую жизнь.

— Допустим, вы правы, — решился на уступку, чтобы хоть что-то сказать, — Ходят слухи, что у долгоживущих тоже не все гладко. Человечество избавляется от одних проблем, но приобретает другие.

— Да что вы? — за напускной иронией Бейкера внезапно промелькнула холодная злоба, — Интересно узнать: какие же?

О, он казался мудрым, взвешенным, интеллектуальным собеседником. И все же нечто в облике выдавало потаенную озлобленность, привычку повелевать и неприятие непослушания. Яростные огоньки в глазах, старательно скрываемые за легкомысленной усмешкой, не позволяли усомниться в истинном характере их обладателя.

— Эмоциональное выгорание, — невольно заговорил терминами, услышанными от старика Брунеля, — Говорят, многие не выдерживают испытания временем. Становится слишком скучно жить долгие столетия.