— До колледжа я даже не пытался развивать навык игры «Исламея». И у меня не получалось играть его до конца последнего года обучения в аспирантуре.

Она сверкает на меня огромными, влажными глазами.

Обхватывая хрупкий изгиб подбородка девушки, провожу пальцем, чтобы поймать стекающую слезу.

— Немногим удается сыграть эту пьесу. На самом деле, Балакирев признался, что в его сочинении были пассажи, с которыми даже он не мог справиться.

Она льнет к моей руке, похоже, не подозревая, что таким образом проникает в мои слова.

— Ваша интерпретация необычайно страстная и потрясающая. — Прямо как ты. — Я тронут.

Дыхание Айвори учащается, когда вздымается ее грудь.

— О, господи, серьезно? Я... — Из ее глаз текут слезы, и она отклоняется, чтобы вытереть лицо. — Черт возьми, я не хнычу. Клянусь.

— Почему вы выбрали именно эту пьесу?

— Исламей?

— Да.

Она смотрит на меня с облегченной улыбкой.

— Владелец музыкального магазина, о котором я вам рассказывала, где я тренируюсь… Его зовут Стоджи и...

— Чем вы жертвуете для него в обмен на практику?

Улыбка сразу же опадает, когда девушка понимает, на что я намекаю.

— Ничего! Он самый добрый человек на свете. — Она вздрагивает. — Без обид.

— Нам обоим известно, что я вовсе не добрый человек. Продолжайте.

Она прикусывает губу, вновь улыбаясь, подергивая уголки своих губ.

— Он очень старый и упрямый, и отказывается принимать лекарства. Поэтому Стоджи заключил со мной сделку. Если я выучу «Исламей», он будет принимать свои таблетки без моего занудства. — Она пожимает плечами. — Это заняло у меня все лето. Каждый день.

— Посвящение.

— Мои пальцы до сих пор болят. — На ее лице растягивается улыбка.

— Привыкайте к этому. Пока вы красиво исполняли эту пьесу, она не была идеальной. Для тренировки более правильного нажатия на черные клавиши, мы начнем с этюда Шопена №5 Сочинение 10.

Когда она вытаскивает ноты и погружается в этюд, я не отодвигаюсь и не даю ей пространства. С неохотой позволяю какую-либо свободу действий для Айвори.

Я сидел этим утром рядом с Прескоттом Ривардом на импровизированной сессии с его репетитором по гитаре. Затем несколько раз с другими лучшими музыкантами в Ле-Мойн. Их талант впечатляет, но ни один из них не является столь опытным или музыкально развитым, как Айвори Вестбрук.

Я намерен помогать ей в дальнейшем развитии. Оттачивать ее мастерство и дисциплинировать Айвори, извлекая из этого любую каплю удовольствия. Но я не могу дать ей то, чего она хочет. Мне необходима эта работа, а это значит, что будущего в Леопольде для нее не существует.

Глава 13

АЙВОРИ

– Я собираюсь поступить в Леопольд.
– Прекращаю писать маркером, вдавливая его кончик в доску, когда звук скрипящих ботинок мистера Марсо приближается сзади.

Его тень появляется позади меня, а дыхание колышет мои волосы. Его шепот, как атласная лента, скользящая по моему плечу.

– Меньше разговоров, больше дела.

Этот день всего лишь пятый в школе, а я уже распланировала, какими способами убью его.

Мне хочется испортить его кофе, чтобы начать сегодняшний частный урок с наказания. Хотя я совсем забыла о том, как в первый день прервала его, а мистер Марсо был счастлив напомнить мне об этом, зажав в моей ладони маркер и указав на доску на стене.

Я хочу задушить его этим же отвратительным желто-цветочным галстуком за то, что он заставил меня написать бесконечное количество раз «я не буду тратить время мистера Марсо».

Гневно строчу большими буквами еще одно предложение и говорю:

– Мне семнадцать, а не семь.

Шлепок.

В районе бицепса руки разливается острая обжигающая боль. Я потираю кожу второй рукой.

Хочется вырвать дирижерскую палочку из его пальцев и вонзить ему в горло. Потому что... Где здесь оркестр? Нет ни одного, однако он крутит эту чертову штуку, как Ферекид из Патр (прим. пер.: Ферекид из Патр, известный в Древней Греции как «Задаватель ритма». Согласно историческим источникам, еще в 709 г. до н.э. он управлял группой из восьмисот музыкантов золотым жезлом, поднимая и опуская его и добиваясь, чтобы музыканты «начинали одновременно» и «все могли держаться вместе»), и хлопает ею по моим рукам, как нянька нашкодившего ребенка.

– Мы оба впустую тратим время, - я мямлю, царапая другое предложение, в котором говорится обратное.

Шлепок.

Жара распространяется по спине прямо над копчиком. Ублюдок, это больно. Но это также терпимая боль. Если бы кто-нибудь поднял надо мной этот предмет - Лоренцо или Прескотт, например, - я бы огрызнулась и бросилась с кулаками. Но это мой наставник, и я хочу угодить ему. Пока помышляю о его смерти.

Я хочу вернуть того учителя, которым он был три дня назад. Того, кто так нежно коснулся моего лица и сказал, что выступление тронуло его. Куда делся этот парень?