Вечерело, когда Распутин добрался до своего отеля, предвкушая плотный ужин под непринужденное дашкино чириканье. Выворачивая из-за поворота, он сразу узрел у входа в отель бьющие по глазам мигалки “Ambulance paramedic”.

– Душенка! – оборвалось в душе у Григория…

Это случилось впервые и совершенно неожиданно. Впрочем беда никогда не приходит по заранее оглашенному плану, особенно если она скрытная, как враг, притаившийся в засаде. Плохо, когда вдруг отказывается подчиняться твоё собственное, молодое и здоровое тело. Ещё хуже, когда забастовку объявляет разум, не в силах противостоять стремительно растущему из глубины подсознания ужасу, внезапно и неумолимо поглощающему его и весь окружающий мир. Кошмары войны никогда и ни для кого не проходят бесследно. Любая психика травмируется одним только видом насилия, не говоря уже о неотвратимой угрозе уничтожения. Чем непригляднее внешний вид, привкус и запах смерти, тем глубже душевная травма, которая обязательно даст о себе знать в будущем. Непосредственно в минуты опасности психика мобилизуется, подчиняя задаче выживания все эмоции и действия. Со стороны кажется, что попавший в переделку человек на удивление стрессоустойчив. Но как только беда отступает, где-то внутри щелкает тумблер. Организм из мобилизационного режима перестраивается в обычный, и тогда дают о себе знать посттравматические стрессовые расстройства. У Душенки, вынесенной на руках из зоны боевых действий, успокоенной и убаюканной мирной жизнью, этот опасный “отходняк” начался в самый неподходящий момент вынужденного одиночества. Метрдотель, привлеченный женским криком и звоном бьющегося стекла, решил, что в отеле совершается преступление, срочно вызвал полицию и скорую. Приехав и взломав дверь, они увидели разбитое зеркало, следы крови на полу и маленькую окровавленную девочку, забившуюся в угол спальни, не подпускавшую к себе никого из медицинского и обслуживающего персонала.

Григорий появился как раз в тот момент, когда парамедики и полиция решали вопрос насильственной эвакуации гостьи, пребывающей не в себе. Раздвинул окружающих. Подошёл к девушке. Присел. Протянул руку. Дотронулся до волос и чуть не упал от тяжести кинувшейся ему на руки жены. Спрятав лицо на груди Григория, она забилась в бесшумных рыданиях.

– Они вернулись! Они были там, за зеркалом! – повторяла она на своей тарабарской смеси из четырех языков, вцепившись в рукав куртки и трясясь всем телом, – они опять стреляли… Я только хотела, чтобы они не вошли сюда оттуда!..

– Положите шприц и выйдите, – одними губами сказал парамедику Распутин. – Я сам всё сделаю…

Приступ удалось купировать, скандал с порчей имущества отеля – замять, с медиками и полицией – договориться, но на Григория навалилась еще одна проблема, решить которую он был не в состоянии. Служба и необходимость долгое время быть вне дома с одной стороны, и Душенка, которая не могла оставаться одна – с другой. Месяц отпуска, любезно предоставленный начальством, рано или поздно закончится, а будущее видится абсолютно неопределенным. Пришлось набрать телефон Марко…

Через три дня старый партизан был уже во Франции. “Неужели он принципиально не получает визу, не оформляет документы и переходит границы по козьим тропам,” – подумал легионер, но не стал расспрашивать, как Марко преодолел полторы тысячи километров. Внеплановое путешествие требовало нестандартных решений.

Сразу перешли к делу. Марко сначала выслушал Григория, потом добрые четверть часа Душенка лопотала по сербски, не слезая с колен мужа и крепко держа его за руку своими тонкими пальчиками. Слушал, внимательно глядя в глаза молодожёнам. Наконец, покивал, прищурился, будто измеряя расстояние от себя до внучки.

– Ты как, Георгиус, удобно сидишь? – неожиданно осведомился старик. – Подержишь Душенку так еще полчасика, пока мы с ней попутешествуем?

Распутин согласно кивнул, а Марко достал из своего дорожного саквояжа, напоминающего чеховский, электронный метроном, подставку, на которую обычно вешают гонг во время боксерского поединка, и легкий алюминиевый диск с изображенной на поверхности спиралью. Метроном начал мягко отщелкивать полусекунды, спираль – завораживающе закручиваться, а Марко – задавать короткие вопросы, на которые Душенка также коротко, односложно отвечала. На второй минуте этого мистического диалога Распутин почувствовал, как пальцы жены ослабли, а голова мягко упала ему на грудь. Старик задал очередной вопрос. На этот раз Душенка заговорила почти не останавливаясь, а Марко только коротко уточнял или односложно поддакивал. Речь Душенки всё ускорялась, становилась вязкой и сбивчивой, в ней стали преобладать плаксивые, жалобные нотки. Марко увеличил частоту звучания метронома и настойчиво, требовательно повторял одну и ту же фразу, а девушка мотала головой, возражала, пытаясь спрятаться на груди у мужа. Наконец, не выдержав натиска старого партизана, она выкрикнула какую-то фразу и без сил повисла на руках у Распутина. Марко, прикусив губу, произнес еще пару фраз, остановил метроном и тихо прошептал:

– Она проспит не меньше двух часов. Уложи ее и пойдем, заварим кофе…

– Что такое гипноз, я знал еще в юности, в нашей семье все умели заговаривать зубную боль, а моя бабушка – даже рожистое воспаление, – медленно рассказывал Марко, помешивая крепчайшую заварку в турочке. – Но до войны относился к этому несерьезно, считал каким-то дремучим шаманством. А когда началась Вторая мировая… Первый мой пациент сломал ногу – неудачно оступился и упал с обрыва на перевале. Нацисты зажали нас со всех сторон. На всех дорогах и горных тропах немцы, усташи. Срочно нужна операция. Обезболивающих нет. Вот я и решился, предложил свою помощь нашему доктору. А что было еще делать?

Старик аккуратно сбил поднимавшуюся пенку, разлил кофе по чашечкам и присел напротив Распутина.

– Долго разговаривал с раненым. Вспоминал, как и что делал отец… Опасался жутко, а тот наоборот – “режь, не бойся!”. Смотрю ему в глаза, говорю, что требуется, а сам с замиранием сердца жду: если начнется операция, а у него зрачки расширятся – значит всё! Не получилось! Погибнет от болевого шока! Но обошлось. Кость сложили. Ногу зафиксировали. Поверил в себя и дальше пошла работа в отряде, в институте, потом и в советском лагере в Салехарде…

– Ты занимался анестезией?

– Гипноанестезией, – уточнил старик, – регрессивным эриксоновским гипнозом, директивным медицинским… много чем… А почему ты так удивлён? Уже в начале XIX века Рекомье производил хирургические операции людям, погруженным в гипнотический сон. И позже гипноанестезией занимались серьезные академические ученые. Гипноз не получил развитие только потому, что не давал никакой прибыли фармакологическим компаниям. Вот его и приговорили к забвению…

– Мне один хороший человек сказал, что у меня может получиться.