Я обдумываю, как лучше отойти от них незамеченной, когда вижу кого-то на другой стороне реанимации, отчего мой пульс скачет через гребаную крышу. Прищурившись, я свирепо смотрю на ублюдка, разговаривающего с медсестрой за столом со всей интенсивностью тысячи пылающих солнц.

— Лоуэлл.

— Что ты только что сказала? — Зет больше не смотрит на доктора Ромеру. Он смотрит на меня, и я действительно хочу, чтобы это было не так. Его глаза острее кинжалов и сверкают очень опасно. — Ты только что сказала «Лоуэлл»?

Глаза доктора Ромеры вот-вот вылезут из орбит. Она смотрит на Зета, потом снова на меня, крепче сжимая в руке белый лабораторный халат.

Я сказала что-то не так, и я понятия не имею, как это исправить.

— Да, хм... детектив из УБН.

Спина Зета выпрямляется.

— Здесь?

Нервничая, я указываю на детектива, не уверенная, правильно ли поступаю.

— Он расспрашивал меня о том, что произошло, когда на меня напали. Он намекнул, что я все это выдумала или что-то в этом роде. Я обвинила его в получении взятки от семьи Уивинг, и все стало немного некрасиво.

Жесткость в теле Зета ослабевает. Даже доктор Ромера, кажется, расслабляется. Однако темные глаза Зета впились в детектива, все еще такие же пронзительные, как и минуту назад.

— Никаких совпадений, — ворчит он. — Я пойду поговорю с ним.

— Эй, не надо, — умоляет доктор Ромера. — Давай. Иди по своим делам. Я прослежу, чтобы этот парень не создавал здесь никаких проблем. Все хорошо. Серьезно. Пожалуйста.

Я бы никогда не подумала, что грузовой поезд может остановить этого парня, как только ему придет в голову какая-нибудь идея, но одно слово доктора Ромеры — пожалуйста — заставило его резко нажать на тормоза.

— Ладно. Окей. Дай мне знать, если я тебе понадоблюсь. — Он снова кивает мне, слегка улыбаясь. Сунув руку в карман, он вытаскивает бумажник и достает оттуда простую карточку. — Если этот ублюдок доставит тебе еще больше неприятностей, позвони по этому номеру.

Я беру у него карточку, отмечая, что на ней нет имени. Нет адреса. Никакой деловой информации. Просто номер Сиэтла, напечатанный на лицевой стороне карточки четкими, непритязательными буквами.

— Эм... спасибо? — Я очень устала от общения с Зен, и это странное взаимодействие официально поджарило мне мозги.

Мне нужно убираться отсюда к чертовой матери. Попрощаться с доктором и с её… кем бы он ни был, было бы вежливым поступком, но я слишком устала, чтобы подобрать нужные слова. Я торопливо выхожу из больницы, не обращая внимания на холодный ветер, который бьет мне прямо в лицо, когда я направляюсь к стоянке, и не останавливаюсь, пока не добираюсь до машины Холлидей.

— Что все это значит? — спрашивает Хэл, когда я бросаюсь на пассажирское сиденье.

— Понятия не имею. И действительно не хочу этого знать. Поехали. Давай выбираться отсюда. С меня хватит этого места на всю мою чертову жизнь.

Холлидей поворачивает ключ в замке зажигания, приводя машину в движение. Она ставит машину задним ходом... только не выполняет маневр. Когда я смотрю на нее, по ее щекам текут толстые, несчастные слезы.

— Иисус. В чем дело, Хэл?

Она фыркает, агрессивно потирая нос тыльной стороной ладони, как будто злится на саму себя.

— Я не должна этого говорить. — Ее голос хриплый и переполнен эмоциями. — Но ты же меня знаешь, — говорит она, прерывисто улыбаясь сквозь слезы. — Я не очень хорошо держусь под давлением. Зен... все гораздо сложнее, чем кажется. Она беременна.

В моих жилах стынет кровь. В то же самое время голос Сэма Хоторна шепчет мне из могилы: «Если ты вдруг забеременеешь, это будет очень плохо, тебе не кажется? Тебе придется объяснить, что ты трахалась не с одним, а с тремя парнями…»

Детектив Лоуэлл предположил, что я слишком логично мыслю, когда пошла в аптеку после вечеринки Леона Уикмена и проглотила противозачаточную таблетку. Однако Сэм посеял это семя в моей голове. Он нарисовал картину, и я хотела избежать этого ужасного исхода любой ценой.

Не похоже, чтобы у него был такой же небольшой разговор с Зен.

Глава 17.

Неделя проходит за неделей, и все превращается в странную, беспорядочную рутину. Я заезжаю за Сильвер на своем «Камаро» и жду на подъездной дорожке, когда она вылетит из дома с футляром от гитары, зажатым под мышкой, а ее волосы будут развеваться на ветру.

По дороге в школу я собираюсь обсудить то, что происходит у меня в голове, несмотря на то, что там темно и все испорчено, и я не хочу этого делать. Я не умею говорить о своих гребаных чувствах, как маленькая сучка на терапии, но делиться вещами с Сильвер — это совсем другое. Она не осуждает меня за то, что я думаю. Я не чувствую себя меньше Алексом, неудержимым, непобедимым бунтарем из Роли Хай, за то, что открываю ей уязвимые, грубые части себя. Во всяком случае, я чувствую, что начинаю лучше понимать себя, глядя внутрь, вместо того чтобы хоронить все и игнорировать это, как обычно.