Теперь мое лицо зажило, синяки исчезли, и глаза медсестер скользят по мне, как будто они даже не узнают меня, что приносит облегчение. Я ненавидела свое пребывание здесь, прикованная к неудобной больничной койке, неспособная куда-либо сходить или что-либо делать. Но больше всего я ненавидела их жалость. Я презирала себя за то, что была бедной Сильвер Париси, слабой, ранимой девочкой, которая чуть не умерла от рук сумасшедшего, избалованного богатого мальчика.

Холлидей замедляет шаг, приближаясь к двойным дверям в конце коридора, и тревожно заламывает руки.

— Женщина на стойке меня не пропускает, — говорит она. — Мама Зен запретила посещения. Она сказала, что я смогу увидеть Зен, только когда та вернется домой... но потом я услышала, как доктор сказал, что пройдут недели, прежде чем они решат отпустить ее. А она не должна быть там одна, Сильвер. Она просто не должна. Это место... оно слишком стерильное и холодное. Это…

— Ад, — заканчиваю я за нее. Я испытываю меньше сочувствия, чем следовало бы, но я слишком хорошо знаю, каково это — смотреть на кафельный потолок больничной палаты и чувствовать, что время остановилось. Если бы мои родители не приходили навестить меня с Максом, я бы потеряла свой вечно любящий разум. Стиснув зубы, протискиваюсь в двойные двери, высоко держа голову. — Просто следуй за мной. Не смотри на медсестру на стойке. Просто держись поближе и расслабься, черт возьми. Ты выглядишь чертовски виноватой, а мы еще даже не нарушили никаких правил.

— Я не умею нарушать правила, — бормочет Холлидей у меня за спиной.

Но это неправда. Сомневаюсь, что ее мама в курсе о ее раздевании в баре, но держу рот на замке. Сейчас не время поднимать этот вопрос. Как только мы проходим через двойные двери, я направляюсь прямиком к охраняемой двери, ведущей в палату, где находится комната Зен.

Срань господня. Я колеблюсь, когда читаю вывеску, приклеенную скотчем к стене.

«ПСИХИАТРИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ИНТЕНСИВНОЙ ТЕРАПИИ

За этой линией доступ к острым предметам ограничен. Медицинские тележки должны быть заперты и ключи должны храниться у дежурной медсестры по вызову».

Я знала, что Зен пыталась покончить с собой, но что ее держат в психушке? В одной палате с потенциально опасными пациентами и людьми, которые все еще представляют опасность для себя или других? Думаю, что сильно недооценила, насколько плохи дела бывшей подруги.

— Дверь просто так не открывается, — шепчет Холлидей. — Они должны нажать большую зеленую кнопку на стене рядом со столом, чтобы пропустить нас.

— Ш-ш-ш. Пошли. — Я прихожу в себя и устремляюсь к двери, зная, как все это работает.

Медсестра за стойкой психушки измучена, погружена в бумажную волокиту, и она голодна. У нее не было возможности отлучиться на ланч, а это было уже пять часов назад. Кроме того, она устала, потому что в отделении очень мало сотрудников, и она выполняет работу трех человек. Если мы подойдем прямо к ней и попытаемся воззвать к ее человечности, нас встретят криком. Если мы пройдем прямо к охраняемой двери и набираем код, который вполне может быть неправильным для этой части здания или мог измениться с тех пор, как меня выписали перед Рождеством, тогда она и глазом не моргнет. За время моего пребывания здесь я быстро усвоила, что если вы выглядите так, как будто должны быть где-то, то никто по-настоящему не сомневается в этом.

Моя рука дрожит, когда я набираю пятизначный код, который Митч, медсестра, которая может петь, но не может танцевать, дала мне, когда сказала, пойти и принести себе чертово одеяло со стойки снабжения на третьем этаже; я долго отказывалась ходить после того, как меня приняли, и её жестокость из милосердия, вкупе с замораживанием задницы в моей комнате ночью, были единственными вещами, которые заставили меня двигаться.

Семь... три... восемь... ноль... ноль…

Я так близка к тому, чтобы ударить кулаком по воздуху, когда маленький зеленый огонек в верхней части клавиатуры щелкает, и из замка доносится жужжащий механический звук. Сработало, черт возьми. Протоколы безопасности больницы должны быть намного жестче. Коды доступа должны регулярно меняться или, по крайней мере, варьироваться от одной секции здания к другой. Но я не жалуюсь.

Торопливо пропуская Холлидей через дверь, я следую за ней, стараясь придать своему лицу спокойное выражение. Если бы кто-то действительно обратил на это внимание, они могли бы спросить, почему две девочки-подростка, одетые в форму болельщиц, позволили себе войти в запретную зону, но никто, черт возьми, не пикнул.

Психиатрическое отделение отличается от других отделений, в которых я бывала в больнице. Во-первых, здесь нет ни одного отсека с занавесками вокруг них, задернутыми для уединения. Мы оказываемся в длинном, широком коридоре с бледно-голубыми стенами. По обеим сторонам коридора расположены двери с прикрепленными к стенам маленькими белыми дощечками, на которых подробно представлена информация о пациентах и статистика, а также вся необходимая информация о лекарствах.

Запах хлорки, подавляющий все остальное, здесь отсутствует. Плюшевый, толстый кремовый ковер под ногами создает ощущение, что мы идем по коридору пятизвездочного отеля, а не по отделению психической помощи государственной больницы.

— Должна признать, здесь намного лучше, чем я себе представляла, зная, куда мы направляемся, — бормочу себе под нос. — Боже, они здесь ставят фоновую музыку?

Холлидей пискнула, чуть не врезавшись мне в спину в попытке держаться поближе.

— Папа всегда говорил, что фоновая музыка создана для того, чтобы сводить людей с ума, — говорит она.