— Какого черта никто не сварил кофе? — жалуется Джоэль, и я прикусываю нижнюю губу.

Шон делает маленький шаг ко мне, но я слегка качаю головой. Он колеблется, потом кивает в сторону занавески, молча прося меня выйти из автобуса вместе с ним. На этот раз он спрашивает, и на этот раз я могу думать.

Удовлетворенная улыбка касается моих губ, и я снова качаю головой.

Я всегда слишком облегчала ему жизнь. Все происходило слишком быстро. И слишком легко забылось.

— Не делай мне, — говорю я Джоэлю, спрыгивая со столешницы, решив сделать так, чтобы меня запомнили. — Пожалуй, я попробую еще немного поспать.

Улыбаюсь Шону, проходя мимо, мои пальцы касаются его в движении, что заставляет мое сердце биться еще сильнее, чем когда я была на столешнице. Он переплетает пальцы с моими, прежде чем отпустить их, и в то утро я засыпаю, не обращая внимания на запах, застрявший в волокнах моей наволочки. Я утыкаюсь в неё лицом и улыбаюсь, потому что на этот раз эти зеленые глаза были трезвыми и честными, и Шон все еще хотел меня. Улыбаюсь, потому что он сказал, что не пожалеет об этом. Улыбаюсь, потому что верю ему.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Есть несколько вещей, которые большинство людей не знают о гастролях. Например, как все меняется.

В первую неделю большой блестящий автобус пахнет возбуждением и свежей кожей, а к четвертой — усталостью и грязными носками. Кухня теряет свой блеск, дорога теряет свою магию, а все города начинают выглядеть одинаково. Каждая ночь — лучшая ночь в вашей жизни, и каждое утро — дежавю.

В первую неделю прощаться с друзьями и семьей легко. Объятия, поцелуи, размахивание руками из окон. Но на четвертой неделе прощаться — даже по телефону — все равно что перерезать невидимую нить, которая привязывает тебя к дому. Иногда кажется, что ты никогда больше не увидишь свой дом… потому что как это возможно, если дом так чертовски далеко?

Адам становится беспокойным, совершая поздние ночные прогулки и заполняя блокнот за блокнотом текстами для наших следующих песен — все, что угодно, чтобы отвлечься от того, как сильно он скучает по Роуэн. Джоэль развивает нездоровую привязанность к своему телефону, спит с ним под подушкой и постоянно скулит о том, как сильно он скучает по заднице Ди, ее ногам, ее рту — все, что угодно, чтобы скрыть, как сильно он на самом деле хочет просто обнять ее и никогда больше не отпускать.

Майк жалуется, что скучает по своему дому, развлекательному центру, студии.

Но Шон и я… Мы с Шоном не жалуемся. Потому что каждое новое утро, каждый новый город приносит тихие поцелуи за кухонной занавеской.

Конечно, я скучаю по Кэлу и Лэти, по остальным братьям и маме с папой. Скучаю по Роуэн и Ди, и даже по моей пожилой хозяйке. Скучаю по своей собственной кровати и по тому, что у меня есть больше, чем просто несколько пар одежды, а ещё по телевизору в прайм-тайм и просмотру футбола по воскресеньям на родительском диване. Но я не скучаю по тому, что Шон меня не целует и не трогает. Я не перестаю удивляться тому, каково это — быть желанной для него.

Для меня турне становится другой жизнью, одной из тех, что сопровождаются поцелуями и тайными улыбками. Мы с Шоном держим все, что происходит между нами, в секрете от всех остальных, потому что не думаю, что кто-то из нас знает, что происходит на самом деле…

Это раннее пробуждение, чтобы хихикать у его губ на кухне. Это ускользание от толпы, чтобы стонать у его губ в темноте.

Сегодня утром, открыв глаза, я вижу, что Шон улыбается мне через проход, и прячу глупую улыбку, которая расползается на моем лице, глубоко в подушку. Когда снова смотрю на него, он подмигивает мне, и мне приходится приложить все усилия, чтобы не разбудить остальных мальчишек глупым девчачьим хихиканьем. Шон указывает на кухню, но я качаю головой. Он снова указывает, и я одариваю его еще одной смутьянской улыбкой и качаю головой. Дьявольски ухмыляясь, он поднимает телефон.

Шон: Душ?

Читая его сообщение, я прикусываю губу, забыв, что он может меня видеть. Когда смотрю в его сторону, то почти уверена, что он собирается поднять меня и отнести туда, хочу я этого или нет.

Я: Еще поспать :Р

Шон: Тогда я забираюсь к тебе в постель.

Я: Ты этого не сделаешь.

Я резко поворачиваю голову в его сторону, когда слышу, что он начинает вылезать из-под одеяла, и проскальзываю в проход прежде, чем он успевает меня опередить. А на кухне он заключает меня в объятия и наказывает за поддразнивание — обжигающими поцелуями, от которых у меня перехватывает дыхание, и мягкими прикосновениями, сводящими с ума. Шон обращается с моим телом, как с игрушкой, которую изучает, и я счастлива позволить ему играть. Он, не торопясь, преподает мне урок — слишком долго, потому что автобус тронулся, мальчики проснулись, а нас с Шоном чуть не поймали с руками под одеждой друг друга. Казалось бы, уже в сотый раз.