От необходимости сказать «нет» Шону Скарлетту.

Зеленые глаза Шона — последнее, о чем я думаю перед сном, и первое, что я вижу, когда просыпаюсь. Темнота только начинает уступать место свету, туманное сияние просится сквозь закрытые жалюзи автобуса, в то время как Шон пальцами касается моего локтя. Он сидит на корточках рядом с моей кроватью — его рубашка чистая, глаза ясные, а дыхание мятно-свежее, когда он приказывает:

— Пойдем со мной.

Не дожидаясь, пока я начну спорить, он исчезает за тяжелой серой занавеской, ведущей на кухню, и я лежу в постели, пока не убеждаюсь, что не сплю. Джоэль храпит, слышится уличное движение, и мое сердце просыпается, заставляя ноги освободиться от одеяла и свеситься с края моей койки. Холод под подушечками пальцев подтверждает, что я не сплю, и я тихо проскальзываю между койками, стараясь никого не разбудить, готовясь к извинениям Шона. Он скажет, что сожалеет о том, что поцеловал меня, объяснит, что был пьян, и я приму все его обещания, что это больше никогда не повторится. Это будет неловко, и мы договоримся, чтобы все было профессионально, на этом все закончится. Просто и невыносимо.

Когда я отодвигаю занавеску и проскальзываю в кухню, он поворачивается ко мне, в его глазах исчез стеклянный блеск прошлой ночи.

— Ты сказала, чтобы я поговорил с тобой, когда протрезвею.

Мое сердце замирает, когда он подтверждает, что помнит — как прикасался ко мне, как я позволяла ему. Он был достаточно пьян, чтобы подойти ко мне, но не настолько, чтобы забыть об этом.

Я поцеловала его в ответ. Я не была пьяна, но поцеловала его в ответ.

Шон подходит ближе, и у меня перехватывает дыхание, когда обе его руки погружаются в мои волосы — все еще влажные после вчерашнего душа. Без ботинок я задираю подбородок, чтобы посмотреть на него снизу вверх.

— Я трезв, — говорит он.

— Что?

— Ты просила поговорить с тобой, когда я протрезвею, — объясняет он.

А потом Шон целует меня.

Мои глаза уже закрыты, когда его губы прижимаются к моим, и я целую его в ответ, одержимая яростной потребностью, кипящей в венах. Я сжимаю в кулаки его футболку, и он разворачивает нас и начинает вести меня назад.

Шон трезв. То, как он смотрел на меня, то, как он прикасается ко мне — сильно, неторопливо, уверенно.

Кухонный стол встает у меня на пути, и тогда руки Шона хватают меня за задницу и поднимают на него. Щетина на его подбородке покалывает мои ладони, щеки, шею, подбородок — пока каждая часть меня, видимая и невидимая, не сдаётся.

Я хочу его, но не на мгновение, не на один раз.

Отрываю свои губы от его и упираюсь руками в его плечи, когда он пытается снова завладеть ими. Тлеющий взгляд его глаз потрясает мою решимость, когда я предупреждаю:

— Ты не можешь сожалеть об этом, Шон.

Независимо от того, трезв он или нет, я не могу потерять еще одну частичку себя. Не могу просто выбросить её.

Шон тянет меня к краю столешницы, так что мои бедра плотно прилегают к его бедрам, и я ощущаю, насколько он твёрдый. Его глаза полны обещаний, когда он говорит:

— Не буду.

Его губы снова сминают мои, и я ногами притягиваю его еще ближе. Руки Шона скользят вниз к моей заднице, и когда он прижимает меня к себе, мой стон смешивается с его низким, тихим, хриплым звуком, который заставляет мои внутренности сжиматься.

Я готова дать ему все, что он захочет, когда Шон внезапно отрывается губы от моих, касаясь моей кожи на виске. Его слова звучат у меня над ухом, и его плечи дрожат под моими руками, когда он говорит:

— Ты тоже не можешь сожалеть об этом.

— Не буду.

— Серьезно. — Его голос неровен, руки дрожат, как будто он с трудом контролирует себя, чтобы удержать их подальше от меня.

— Обещаю, — говорю я, и он отстраняется, чтобы увидеть правду в моих глазах, прежде чем снова поцеловать.

Шон целует меня, как играет на гитаре — смесь страсти и техники, которая заставляет меня чувствовать себя мороженым, которым он решил насладиться, как будто мой язык — это созревшая вишенка на вершине. И я целую его в ответ, пока не таю под его губами, языком, прикосновениями. Моя кожа воспламеняется, когда его губы опускаются все ниже и ниже. Они исследуют мою шею и открытые части груди, находя мои горячие точки и эксплуатируя их, пока я не прикусываю губу между зубами, чтобы не разбудить весь автобус. Мои тихие всхлипывания только подбадривают его, когда Шон засовывает руку мне под рубашку и проводит ладонью по моей груди, жадно массируя ее… черт, у меня пульсирует между ног, и то, как он двигается против меня, не помогает — не с моими пижамными шелковистыми шортами, и трусиками, которые становятся чертовски мокрыми.

Бёдра Шона между моих бёдер, его рука под моей рубашкой, и я отрываю пальцы от его плеч, в спешке ныряя к пуговице его джинсов. Я вожусь с джинсами, отчаянно пытаясь почувствовать его внутри себя, когда Джоэль стонет со своей койки за занавеской:

— Шо-о-он, сделай мне кофе.

Мы с Шоном замираем — я с руками, готовыми разорвать его джинсы, а он с одной рукой на моей груди, а другой под моей задницей. Он медленно выпрямляется, мои пальцы не отрываются от его пуговицы, а его глаза не отрываются от моего рта. Мы ждем и ждем, и ничего не происходит. В тишине Шон нежно покусывает мои губы, и в этой тишине я целую его в ответ.

— Как ты думаешь, он снова заснул? — шепотом спрашиваю я.

— Нет. — Обжигающие губы Шона снова ловят мои в мягкой, но доминирующей ласке, а затем что-то тяжелое падает на землю, и через секунду его руки вырываются из под моей рубашки, мои — от его джинсов, и Шон поспешно отступает назад.

Джоэль врывается через занавеску секундой позже, в похмелье проходит прямо мимо Шона, чтобы добраться до кофеварки. Загружает фильтр в машину, не обращая внимания на то, как мое сердце бешено колотится, на то, как мои губы раскраснелись от поцелуя, и на то, как Шон смотрит на меня, как будто всерьез подумывает закончить то, что начал, независимо от того, смотрит кто или нет.