Она сама — воплощение надежды.

— Мама бросила нас с отцом ради другого парня, — говорю я и мысленно съеживаюсь от банальности сказанного и того, что я каким-то образом перекладываю часть вины на свою мать. — Этим уходом она почти уничтожила папу, и что-то навсегда сломала во мне, — я заставляю себя смотреть ей прямо в глаза. — Если так произошло с отцом, то почему бы этому не повториться со мной? Если она смогла предать его, то почему я не могу ждать такого же предательства с твоей стороны?

Теперь, когда я произнес это вслух, все мне кажется каким-то плоским и незначительным. Но сейчас, даже отведя взгляд, я вижу в Пейдж совсем не отстраненность, а скорее любопытство, что дает мне смелость продолжить.

— И это чувство никуда не делось, — признаюсь я. — Лучше не стало. Все эти маленькие обрывки воспоминаний, они возвращаются ко мне снова и снова. Я помню постоянные ссоры родителей. Мама говорила, как сильно любит другого мужчину и обвиняла отца в том, что тот слишком занят на работе и его никогда не бывает дома. В том, что он не уделяет ей достаточно внимания, так что она нашла кем его заменить. Я не могу забыть сколько раз она запиралась в спальне, чтобы тайком поговорить по телефону. И когда отец работал в выходные, она находила кого-нибудь, кто посидел бы со мной, а сама сбегала на свидание.

— Все это дерьмо без конца крутилось в моей голове, подпитывая паранойю. И я не переставал придумывать все новые причины, чтобы не доверять тебе.

Она слабо запротестовала.

— И ты считал это разумным?

Я отрицательно качаю головой.

— Нет. Это было сплошным безумием.

Она делает паузу, а затем подчеркивает:

— Было?

— Да. Это в прошлом, — я срываю очки и бросаю их к себе на колени. Потому что мне хочется, чтобы она видела мое лицо. Видела и понимала, что все сказанное мной — чистая правда. — Я больше так не думаю, Пейдж. Все в прошлом. Я знаю, что ты мне не изменяла. И понимаю, что никогда бы не пошла на это.

Она молчит. Проходит так много секунд, так много тяжелых болезненных ударов сердца, пока я неосознанно задерживаю дыхание так, что у меня начинает кружиться голова.

— Как ты пришел к этому? — наконец, тихим голосом спрашивает она.

Выпрямившись, я откидываюсь на подушку и кладу руки на перила.

— Помнишь Шэрон Лоренц, что консультировала нас однажды? — Дождавшись ее кивка, продолжаю. — Я начал ходить к ней на прием, как только мы расстались. Она мне очень помогла.

Пейдж поворачивается, уставившись на мерцающую водную гладь, и в профиль я вижу, как часто она моргает.

— Почему ты не рассказал мне об этом раньше?

— А в какой момент ты хотела бы это услышать? — Ее вопрос был справедливым, но я уверен, что и мой тоже. Но в течение последних двух лет мы не так часто находились в состоянии перемирия.

Опустив голову, она долго молчит, продумывая ответ, но в конце решает поменять тему разговора. А я вроде и не против.

Ваша честь, у защиты больше нет вопросов.

— Здесь можно плавать? Мне очень хочется искупаться, — наконец нарушает она тишину, и встав во весь рост, потягивается. От очертаний ее упругой груди и округлой попки кровь моментально отливает у меня от головы. И смена темы тут совсем не при чем.

— Вода действительно холодная, — чувствую себя обязанным предупредить ее, хотя, отговаривая ее раздеться, я в своих глазах совершаю некое святотатство.

— Боишься отморозить яйца? — спрашивает она с ухмылкой, и не смущаясь моего пристального взгляда, одним рывком стягивает с себя майку. Под ней обнаруживается бикини. Затем она снимает шорты и обнажается почти полностью, за исключением того, что прикрыто скромным треугольником ткани.

Черт побери! Жар течет прямо к моему паху, пробуждая член к жизни. Меня пронзает сожаление, что прошлой ночью я слишком торопился ее раздеть. Прошло чертовски много времени с тех пор, как я видел ее обнаженной. Она настроена игриво и это пробуждает во мне малюсенькую надежду, которая отступает перед волной возбуждения, глупого и немного животного, которое я не в силах подавить.

Она поднимает руки и собирает волосы в небрежный пучок, а мой взгляд, жадно скользящий по изгибам ее тела, цепляется за тонкую бледную полоску, пересекающую живот чуть выше резинки купальника. Это ее боевой шрам. Рождение обеих наших дочерей прошло без осложнений, чего нельзя сказать про Эллиота, тогда врачам пришлось делать экстренное кесарево сечение. Сраная вишенка на верхушке дерьмового торта, именуемого третьей беременностью, и да, я виню себя в этом. Только я виноват в том, что всю беременность Пейдж провела в стрессе и напряжении.

И конечно, для нее кесарево сечение стало личным провалом. До того раза моя жена была горда тем, что рожала детей сама. Единственное, что могло стать слабым утешением, была процедура по перевязке маточных труб во время операции. Просто еще один пункт в длинном списке дерьма, которое я должен искупить.

Когда я поднимаюсь с шезлонга, она, бросив солнечные очки, перелезает через леер и стремительно ныряет. Теперь мне ничего не остается, как последовать за ней, хотя знаю, что особого удовольствия ждать не придется. Я даже не стал брать с собой плавки, хотя видел, что Пейдж захватила полотенца, и даже покрутил пальцем у виска над этим.