— Логан, согласись, мы не могли больше продолжать так жить, — неожиданно тихо произносит она, все еще глядя на воду. — Мы обманывали себя, когда думали, что можем.

Да, она права. Перед самым расставанием мы почти не разговаривали друг с другом, разве что ссорились по глупым пустякам. Нас объединяла только забота о детях. Раздельные спальни и быстрый, равнодушный секс раз в месяц, только чтобы доказать себе, что ты все еще жив. Пока мы еще испытывали хоть какое-то влечение, могли протянуть еще долго. Лет восемнадцать… Пока наш младший ребенок, косвенный виновник всего, что с нами стало, не достиг бы совершеннолетия, и мы смогли бы с чистой совестью пойти каждый своей дорогой.

Она права. Так не могло больше продолжаться. И тот факт, что это она была инициатором раздельного проживания, давал мне некий карт-бланш. Это Пейдж выставила меня из дома, заявив, что все кончено, так что я занял позицию обиженной стороны. Этим и был продиктован весь мой гнев, мелочность и даже подлость по отношению к ней.

Выдохнув, я поворачиваюсь, и все, что могу сказать в ответ:

— Я знаю.

Она бросает на меня быстрый взгляд и опускает подбородок на сложенные на перилах руки.

— У меня были клиенты, которые пытались сохранить брак ради детей и потом горько сожалели об этом. Это потраченное впустую время. Дети такие, они все понимают. И если что-то идет не так, они чувствуют сразу. Пусть никто не услышит от них ни слова, но так или иначе это когда-нибудь вылезет наружу. Неуправляемостью, плохими оценками или неврозом.

— Мы могли бы все исправить. — Мой голос звучит уверенней, чем я чувствую себя на самом деле.

— Как? — Она хмурит брови.

Мне понадобилось немного времени, чтобы подобрать слова.

— По крайней мере, я хоть что-то пытаюсь делать.

Выпрямившись, она поворачивается ко мне лицом, и с недоверием спрашивает. — Неужели?

И не получив ответ, раздраженно выдыхает.

— Знаешь, почему я позвонила и порвала с тобой прямо во время свадьбы Мии? Не потому, что тебя не было с нами, и не потому, что ты предпочел работу семье.

Все внутри меня скручивается в тугой узел. Да, я сам напросился на этот разговор. Но ее слова бьют по больному, и чем дальше, тем сильнее.

— Тогда почему?

— Последнее, что ты сказал мне перед нашим с детьми отъездом, было: «Веди себя прилично». И ты не шутил. — я вижу, как у нее дрожит подбородок, и она изо всех сил пытается не расплакаться. — В этом не было ничего необычного. Ты ведь знаешь, верно? Все последние месяцы ты только и делал, что задавал вопросы — где я была, с кем, как долго? Своей ревностью и подозрениями ты отравил мое существование. Все те вещи, на которые раньше я не обратила бы внимания или отмахнулась, как от назойливой мухи, теперь в моих глазах раздувались до предела.

Я хмурюсь.

— Какие, например?

— Такие как… — Она всплескивает руками. — Мой муж в который раз пропустил рождественский школьный концерт и больше не доверяет мне. Все его мысли только о подготовке к очередному марафону, и он не уделяет свое драгоценное время ни мне, ни своим дочерям, а еще, он совсем не доверяет мне. Он опять оставил сиденье унитаза поднятым и, черт возьми, абсолютно не доверяет мне.

Я благодарен своим темным очкам, потому что так она не видит, как я зажмуриваю глаза. Сердце до боли сжимается в груди. Это не просто отвращение к самому себе, мне тошно вспоминать как я совсем потерял голову и как далеко я зашел тогда в своем безумии.

Нет, хуже только то, о чем она даже не подозревает.

То, о чем она никогда не узнает, потому что я ни за что на свете не расскажу ей об этом.

На самом деле у меня есть только один аргумент в свое оправдание. И в прошлом году, когда все это дерьмо произошло с нами, у меня его еще не было. Даже пару месяцев назад я не мог бы похвастаться им.

— Ты все не так поняла, — говорю я ей, как только обретаю дар речи. — Я и мысли не допускал, что ты можешь мне изменять. Но в тот день в парке, после того как ты объявила, что беременна Эллиотом… — я резко выдыхаю. — Как будто во мне что-то щелкнуло и включилось. И я не знал, как это выключить.

По тому, как у нее отвисла челюсть, я понял, что прав и она действительно все не так поняла.

— Даже после того, как ты получил доказательство своей неудачной вазэктомии? — с недоверием спрашивает она. — И после того, как день ото дня своими глазами видел, как наш сын все больше походит на твои детские фотографии?

— Даже после всего этого, — соглашаюсь я. — Потому что дело было не в тебе.

Она склоняет голову набок.

— Что ты имеешь в виду?

Я пытаюсь ответить, но слова застревают в горле. Солнце, отражаясь от поверхности воды, путается в ее белокурых волосах. Этим она напоминает мне ангела. И дает мне надежду, что после долгой ночи скоро придет рассвет.