Он был плох еще тогда, у храма, думала Лайэнэ. Судьбу не обманешь, он и так сумел взять у нее еще пару дней.

— Я знаю зелья, которые он давал мальчику, — заверила молодая женщина. — Это не самые простые смеси, но помогали только они.

Спасибо Микеро, и впрямь показал кое-что. Страшно, она не лекарь — но лучше не отдавать Тайрену в руки другого врача; и они тоже пока сомневаются, все же наследник первого Дома, ценный заложник.

Тайрену так и лежал на кровати неподвижно, даже складки легкого одеяла, кажется, не изменили рисунок.

— Что случилось? — спросил. У него сейчас были очень светлые глаза, и странно-взрослые.

— Микеро больше нет.

Не собиралась говорить, но этот испытующий взгляд… как у другого, глаза которого уж точно серые.

— Его убили?

— Еще там, в монастыре, его сильно ударили. К сожалению, о себе он позаботиться не сумел…

Подошла, села рядом, обняла мальчика. Он не отстранился, как иногда бывало, но и к ней не подался. Думал о чем-то. Смертью его уже не удивить, сообразила Лайэнэ. Смертью близких. Был ли он по-настоящему привязан к своему домашнему врачу?

Как ни печально это осознавать, смерть Микеро немного снизила угрозу для нее самой. И, видно, охранники были слегка испуганы гибелью одного из пленников. Лайэнэ, подавив грусть и ненависть, подошла к ним и потребовала для ребенка немного бумаги и красок. Мол, надо же как-то его отвлечь от потери!

Отказать не решились, принесли один лист.

Рисовать он не стал — а Лайэнэ и впрямь надеялась, хоть какое ему утешение, ведь любил занятие это. Но мальчик начал писать, быстро-быстро, словно опасаясь — вот охранник сейчас по движению кисти поймет — что-то не так.

— Что ты пишешь? — шепотом спросила Лайэнэ, не подходя близко — еще решит, что она собирается подглядеть. Тайрену поднял голову и посмотрел очень по-взрослому, и словно издалека.

— Письмо. Ему.

— Но… тебе не позволят отправить.

— Я знаю. Но у меня есть способ.

Кисть вспорхнула в последний раз. Он подошел к окну, разорвал лист на мелкие клочки и отпустил бумагу по ветру; порыв разметал белые кусочки, собрать их было уже невозможно, даже если бы кто-то и захотел.

— Он узнает, — сказал Тайрену. Прибавил, хотя Лайэнэ больше не спрашивала: — Я знаю, что он не как все. Слышал разговоры и в доме, и после, в храме, и твой с Микеро…

— И кем ты его считаешь? — спросила, лихорадочно пытаясь вспомнить, что именно и когда говорила врачу.

— Он может оказаться и вовсе не человеком, так ведь? — откликнулся мальчик уже почти жалобно. — Поэтому он и сумел вернуться, когда все считали его мертвым. Я должен выбрать этих, — короткий кивок в сторону двери, — а не его? Потому что они обычные люди?

Отвернулся, аккуратно закрыл тушечницу, сложил на подставку кисти:

— Но я написал «мне все равно, кто ты».

С детства она видела разные вышивки — не только играющих рыбок, бабочек и цветы, но и знаки Опор, и небесных созданий, о которых слышала в легендах и сказках. Страшных историй не вышивали, но они оказались куда реальней.

«Тебя подхватила и понесла моя сказка», — прошептала Нээле, глядя поверх монастырских стен — темные кроны сосен нависали над ними, не то оберегая, не то угрожая. Сказка была страшной, порой кровавой, и она отделила девушку от мира простых людей. Неужто все назначение Нээле было в том, чтобы на обозначенный путь стал другой? Даже если так, с этим уделом можно поспорить.

Брат Унно и Лиани ушли недавно, и, верно, не слишком старались запутать следы, вероятно, вообще об этом не думали. Любой охотник нашел бы случайно сбитые ветки, отпечаток во мху, а потом и остывшие угли костра. Только Нээле себя не обманывала, она не найдет следа, даже если человек поползет, всем телом приминая траву.

Но, может быть, есть смысл просто идти к Сосновой?

От монастыря на юг почти прямо, и дорога нахоженная, хотя где-то могут еще бродить остатки отряда рухэй. И… неживая, вечно голодная тварь.

Они ушли искать Энори.

Монахи не знают его, думают, перед ними обычная нечисть; что бы ни говорила им Нээле, они все равно не поймут. Надо его видеть, знать близко, чтобы понять, как он опасен. Он… слишком похож на людей.

…Словно нырнула в прошлое — вот в метель распахнулась дверь, прохладные пальцы легко коснулись щеки; перламутрово-белое видение склоняется к ней в подвале и поднимает на руки, унося от беды, созданной его же прихотью. Вот он с неясной тоской говорит ей о море, доверительно — о заключенном в Нээле даре — и сажает цветы на могиле юных влюбленных…