— Что ж, хорошо, ты птица, успел вернуться, — сказала Яаррин, еле сдерживая не то брань, не то слезы.

— Я тебя больше не выпущу.

— И до каких пор будешь держать при себе? Удобно, не надо убивать самому? Дряни лицемерней тебя я еще не встречала!

— Если будешь делать, что говорю, обещаю просто уничтожить гребень.

— Почему я должна тебе верить?

— Ты не должна, — он сжал виски пальцами, и жест был совсем человеческим, ему ненужным. Со времени, как увидел Опору — или что там увидел — он изменился, подумала Яаррин. У его страха нет запаха, но достаточно было глаз и ушей, и чутья тори-ай не надо. Раньше она просто ненавидела, власти его боялась, но теперь пугать начинало другое — она переставала его понимать.

Голоса в коридоре, четкие приветствия стражников послужили сигналом для Яаррин исчезнуть, но она предпочла укрыться за расшитой пчелами занавеской. В гребне, погруженная в полусон, тори-ай ловила лишь обрывки событий и разговоров, а сейчас хотела знать все. Энори мельком скользнул взглядом по шелковым складкам, надежно укрывшим длинное платье, и, словно решив сделать ей послабление, опустился на кушетку в другом углу, к лампе поближе; теперь в темный угол вряд ли стали бы смотреть.

Командир Асума вошел хмурый, как небо в осенних лужах.

— Не спите еще?

— В этой крепости всем не до сна… что-то случилось?

— До вас доходили слухи из Осорэи? Особенно в последние дни.

— Нет.

— А из Срединной?

— Нет.

— Это правда? — прищурился Асума, подался вперед.

— Правда, — ответил Энори. — Я не знаю никаких слухов оттуда. Что там случилось?

Яаррин заметила, что кисть его, свободно опущенная вниз еще миг назад, теперь напряжена — единственный, но очень верный признак волнения. Но пришедшие люди, хоть и принесли с собой лампы, ничего не видели.

— Вам ничего не известно?

— Не говорите уже загадками, — он так и не поднялся, и сесть Асуму не приглашал. Тот колебался, казалось, спросить что-то или не стоит.

— Поговорим завтра, — наконец решил командир. Качнулась к выходу длинная тень, за ней еще несколько. Еще невнятные голоса раздались. Что-то негромко стукнуло в коридоре.

— Они заперли дверь, — отметила Яаррин, выступая из темноты. — Может, охрана пожаловалась? Слишком уж быстро явились. А ты и в самом деле ничего не знаешь? Я-то была на севере неотлучно.

— Я не знаю, но понял. Счет на недели был, не на месяцы даже. Плохо… и Асума мне не верит, а у меня нет времени… придется снова выйти, послушать, что они говорят.

— Неужто Дому Таэна все же пришел конец? Ты не похож на радостного. А твой мальчик еще жив, интересно? Ты ведь продолжишь сидеть под замком, он ведь — капля в море и сын твоего врага, тебе же нужна любовь многих, не так ли? Вдруг они заподозрят, что ты…

Не договорила — Энори с силой отбросил ее, так, что женщина перелетела через полкомнаты и затылком ударилась о стену. Будь она человеком, пришла бы в чувство не сразу, но и сейчас ей понадобилось несколько мгновений, чтобы восстановить дыхание. Увидела потом — он стоит, отвернувшись к окну, пальцы сжимают ту самую занавеску с золотыми пчелами, и лицо почти спрятал в ней.

— Люди… дали тебе не лучшее, — проговорила Яаррин, непроизвольно ощупывая затылок.

Складки занавески сдвинулись, углубились, разрослись.

— Я знаю.

Утром Асума, велевший привести к себе Энори — решил, о чем и как его спрашивать — дождался только перепуганных посланцев. Они принесли листок бумаги, с поклонами подавая его, словно пытались за ним спрятаться.

Асума поморщился, разбирая непричесанный почерк, мельком подумал, что странно все это — ни бумаги, ни туши с кистью, ничего этого он Энори не оставлял. Но кто бы еще писал? Листок нашли на столе в пустой комнате.

«Я узнал о перевороте; нет времени дожидаться утра. Вы видите, что из-под замка я мог уйти в любой миг, но хотел показать, что доверять мне можно. Но Суро забрал наследника Дома Таэна, я не могу здесь оставаться».

Деревянный гребень был плох, весь в зазубринах, но другого Лайэнэ не дали. Еще с года первого выступления ее волосы в порядок всегда приводили служанки, в монастыре она приноровилась сама, но не этой же граблей… Хотя тут и причесываться было страшно: движения сами собой становились плавными, а длинные, гладкие, хоть и потускневшие пряди без усилий ложились красиво. И стражники таращились на нее, позабыв о службе — будь Тайрену здоровым, кажется, мог бы из комнаты выскользнуть.

Теперь их обоих охраняли так, что монастырь казался открытым всем гостям и ветрам. Лайэнэ измучилась от постоянного недоброго надзора, от тесноты комнатки, но боялась, что ее и вовсе разлучат с мальчиком. Тому стало заметно хуже со времен Лощины, уже и сил ходить почти не было. Семечко, случайно проросшее на камне, обреченное на короткую жизнь: стоило избежать одной напасти, начать на что-то надеяться, тут же находилась вторая.

Ее травы не помогали; виной было неумение Лайэнэ или даже Микеро бы не удалось? Уже готова была сдаться, звать чужого врача, и это тоже было страшно, она хоть вреда не причиняет своими лекарствами.