– Так что можете спокойно возвращаться домой – а там видно будет. Да, еще одно. Надеюсь, Ольга Константиновна Славина чувствует себя хорошо?

– Благодарю вас, – кивнул Келюс. – Ваше внимание чрезвычайно, бином, трогает!

– Господин Плотников совершил ошибку, – задумчиво проговорил полковник, не обращая внимания на иронию собеседника, – поддался эмоциям… Но с научной точки зрения это тоже интересный эксперимент. Ну, пусть все идет как идет… А этих юных большевиков с Тускулы в ближайшее время отправят обратно, нечего им в чужие дела соваться!

– Тускула – это что, Утопийская республика? – заинтересовался Лунин. Похоже, на этой тихой вилле знали действительно немало любопытного.

– Не совсем. Но мы друг друга поняли.

…Обратно Лунина вез другой автомобиль, куда меньший, но с такими же зашторенными окнами. Впрочем, по трамвайному шуму за окнами Лунин сообразил, что вилла, где он побывал, находится не так далеко от Окраинной. Возвращаться туда не хотелось, и Николай попросил шофера подбросить его на Университетскую горку.

В библиотеке оказалось неожиданно много посетителей. Лунин вспомнил, что на носу сентябрь, а значит, и новый учебный год. В большом зале места оказались заняты, и сотрудник, хорошо помнивший Николая, посоветовал пройти в Зал Раритетов, где было посвободнее.

Зал Раритетов оказался просто большой комнатой, где стоял десяток столов, а в центре располагалась квадратная стеклянная витрина. Николай, никогда здесь не бывавший, с интересом стал рассматривать старинные, почерневшие от времени фолианты, лежавшие под толстым стеклом. Рядом с древними книгами находилось нечто уже совсем непонятное – черные потрескавшиеся свитки, листы желтой, надорванной по краям бумаги, исписанные легким неровным почерком, и что-то, напоминавшее разрезанные пополам огромные сухие листья дерева.

– Любуетесь? – услыхал он знакомый голос. – Добрый день, Николай Андреевич.

Келюс обернулся. Рядом с ним стоял профессор Кагаров.

– Здравствуйте, Евгений Георгиевич, – обрадовался Николай. – Действительно любуюсь. А что это?

– Здешняя гордость. Пальмовые листья с древнеиндийскими священными текстами. Говорят, по ночам они светятся. Мои студенты пытались проверить, но безрезультатно. Тут много редчайших инкунабул… А эти желтые листочки – письмо генерала Бонапарта из Египта.

Николай поднес руку к стеклу. Внезапно знак на груди налился тяжестью, запульсировал, и Келюс услышал совсем рядом резкий молодой голос, диктовавший по-французски: «Гражданин Талейран. Спешу известить вас…»

– Письмо… Талейрану?

Вспомнились странные слова Чаровой о голосах духов. Или ему снова чудится?

– Знали или угадали? – удивился Катаров. – Да, Талейрану. Тогда они еще не были знакомы, только переписывались… Давно вас не видел, Николай Андреевич. В деревне были?

– В контрразведке…

Кагаров секунду помолчал, а потом самым равнодушным тоном предложил выйти на лестницу и перекурить.

– Не смею спрашивать, – тихо заговорил он, прикуривая от громоздкой самодельной зажигалки, – но… что-то серьезное?

– Серьезное, – согласился Лунин. – Но, кажется, обошлось.

– Дай-то бог! Вы знаете, в девятнадцатом мы все так ждали Деникина! Думали, уйдут красные и все станет по-прежнему… Вы слыхали о концентрационных лагерях?

– Слыхал…

Об этом уже не первую неделю говорил весь Харьков.

– Вводится полная паспортизация, запрет на выезд из города. Но это мелочи по сравнению с тем, что будет… Николай Андреевич, чем я могу помочь? Может, поговорить с коллегами? Мы могли бы обратиться к командующему…

– Спасибо, – улыбнулся Келюс. Наивная российская интеллигенция, пишущая петиции начальству, оставалась верной самой себе.

– Но все-таки… – профессор вздохнул, – если наша общественность, как всегда, бессильна, то, может, вам смогу помочь я?

– Сможете, – неожиданно для самого себя ответил Николай. – Вы ведь специалист по демонологии? Пойдемте…

Они вернулись в Зал Раритетов, и Келюс набросал на листке бумаги знак, так поразивший Чарову.

– Ваш небесный покровитель? – улыбнулся Катаров. – 'Но если серьезно… Это, конечно, Солнце. Знак очень древний, встречается в Индии, Турции и на Балканах, говорят, есть находки даже на Урале. А в каком значении он стал известен вам?

– Это дхарский знак. Знак Гхела Храброго.

– Дхары… – задумчиво проговорил профессор. – У кого-то из византийских авторов есть упоминание о народе «даров», которые жили в Греции еще до легендарных пеласгов. Люди-великаны… А в античное время этот знак, его называли Бегущее Солнце, широко использовался в магии. Причем считался одним из самых могучих…