До последнего отталкивая очевидное и логическое объяснение ее и своим ощущениям, подавшись назад, выскользнул из нее. Слегка приподнявшись, скосил взгляд вниз.

— Что за… твою мать… что за… мать твою… Ника… твою мать…

Когда первоначальный момент шока прошел, грудь разорвали уже совершенно другие эмоции.

Разнесло изнутри. На куски разбросало.

За секунды все, что успело сформироваться в, казалось бы, четкую картину мира, разрушилось. Противоречивые ощущения вытолкнули наружу то, что Градский пытался держать за замками.

Замер над девушкой на вытянутых руках. Неотрывно пытал ее взглядом. Старался понять, как она все это провернула? Зачем? Мыслей рой, а озвучить что-то не получалось. Да и что в такой ситуации спросишь?

"Что же ты, бл*дь, наделала???"

Нет. Это потом.

А в момент, когда она отдала ему свою девственность, взглядом требовал, чтобы и Доминика молчала.

"Замри и смотри в глаза".

Словами бы вышла очередная ложь, глазами — не получится.

Накаленные секунды духовного откровения. Нашел внутри нее все ответы.

29.4

Вдыхая его тяжелое прерывистое дыхание, Доминика инстинктивно подчинялась всем требованиям Градского. Неотрывно смотрела в его темные бездонные глаза. Видела в них свое отражение. Мечтала остаться там навсегда. Если бы можно было… Если бы в жизни все происходило так, как хочется…

Свисающий с его шеи серебряный крестик раскачивался над ней и косвенно напоминал, что все это временно. А проклятая живучая любовь отчаянно билась в ребра, требуя выхода на бис. Истерзанная, глупая мученица!

"Когда же ты, в конце концов, подохнешь?"

Затаив дыхание, наблюдала за тем, как Град медленно наклоняется. Задрожала от разрывающих грудь эмоций, когда он с той же неторопливостью, словно намеренно, себя и ее мучая, прикоснулся губами к ее приоткрытому рту.

Поцелуи — сладкая, но верная смерть. Думала, получится без них. Но нет же, сломал Градский сопротивление. Всполошил всех мурашек и бабочек. Более того, пробудил что-то похуже — странное голодное существо, которое по каким-то причинам подчинялось исключительно ему.

Больше не смела противиться. Понимала, что не позволит: не отпустит, домучает, выжмет по максимуму.

Скользя языком по ее губам, проник в рот, захватывая власть с каким-то вкрадчивым и осторожным напором. Доводя своими ласками до безумия, дождался ее несдержанного отклика. Забилась под ним. Заметалась. Сама стала ластиться и с упоением тереться об него.

На первых толчках боль обожгла с повторной силой, но буквально через пару минут ее вытеснило зарождающееся удовольствие и абсолютно сумасшедшая смертоносная мысль:

"Боже, наконец-то, я принадлежу ему…"

Какой же сладкой была эта боль! Какой сладкой…

"Мамочки…"

Выстрадала это наслаждение. Пусть миг мимолетный, она готова была застрять в нем навечно, как одна из бабочек в лепидоптерологической коллекции[1].

— Долго не смогу, — хрипло прошептал ей на ухо Градский, прижимаясь всем телом.

А ей ведь так хотелось продлить этот момент, остановить время, умереть вот так, с ним внутри.

— Хорошо, — покорно кивнула.

— Ты сможешь кончить?

— Не знаю…

— Очень больно?

— Нет. Совсем нет, — лгала, конечно.

В груди болело нестерпимо сильно.

Град выскользнул и, немного приподнявшись, потянул ее к краю кровати. Подложив под ее ягодицы плоскую прямоугольную подушку, сам опустился коленями на пол. Раскрыл так, как ему было удобно. На долгое мгновение задержал взгляд. Щеки Ники отчаянно вспыхнули смущением, когда она представила, насколько уязвимо выглядит ее покрасневшая припухшая плоть с такого близкого ракурса.

Дернув ее еще ближе к самому краю, расположил член возле ее входа. Рывком двинулся внутрь.

— Прости… Не собирался так резко.

Пробежавшись взглядом по ее животу и груди, заглянул в глаза.

— Так хорошо?

Закусывая губы, покивала.

— Хочу, чтобы тебе было хорошо, маленькая.

— Не надо.

— Что не надо?

— Себе хорошо делай, — виски внезапно обожгло слезами.

Мазнув по лицу руками, постаралась относительно контролировать себя. Сосредоточилась на движениях Градского. Внутри нее он ощущался очень большим. Ничего удивительного в этом, конечно, не было. Сергей сам по себе был крупным мужчиной. Особенно сейчас, в двадцать семь.