Жильбер успел схватить ее за руку.

— Погоди минутку, дай ногам привыкнуть, а то упадешь!

— Ноги у меня окрепли! — восхищенно воскликнула старуха. — Слыхала я, что исповедь душеполезна, но чтобы она и для тела полезна была... — Потом, видно, до нее дошло, и она повернулась ко мне. — Это же ты, верно? Ты вылечил мое тело, как он — душу?

— На этот раз не я. — Я покачал головой и указал на Фриссона. — Благодари этого человека.

— О, благодарю, благодарю тебя! — запричитала старуха, бросилась к Фриссону и упала к его ногам. — Тысячу раз благодарю тебя, добрый человек, тысячу раз! Ты мне жизнь вернул, ты дал мне шанс покаяться!

— Я... я рад, — пробормотал смущенно Фриссон. — Но это все вот он меня научил! — И он указал на меня. — Мне бы самому никогда до такого не додуматься! Восхваляй мастера Савла!

— Восхвалю, восхвалю его! — Бывшая ведьма развернулась ко мне, прижав руки к груди, и мне пришлось здорово поторопиться, чтобы не дать ей впиться поцелуем в мои ботинки. — Мне никогда не отблагодарить тебя, никогда не восславить, как подобает! О, как же мне тебя благодарить?

— Помогай другим людям, — автоматически отозвался я. — Ступай по деревням и ищи тех, кому нужна помощь.

— Но я же больше не умею колдовать! Ох, если бы могла!

— Нет-нет, никакого колдовства, никакой магии, — поспешил я отговорить старуху. — Ты сама поймешь: достаточно всего-навсего самого обычного труда. Ну, конечно, можно выслушать чьи-то жалобы и постараться утешить страждущего А встретишь других ведьм — расскажи им, насколько улучшилось твое самочувствие после того, как ты отказалась от колдовства.

Бывшая ведьма удивленно посмотрела на меня, медленно поднялась на ноги. На лице ее застыло выражение твердой решимости.

— Что ж, да будет так, — сказала она. — Пока я дышу, я сделаю то малое, на что еще способна. Прощай, целитель! Каждое утро и каждый вечер я стану благословлять тебя в моих молитвах!

Она отвернулась и пошла по дороге, держась куда прямее, чем раньше. Вообще впечатление было такое, будто бы с каждым шагом сил у нее прибавляется.

Брат Игнатий встал рядом со мной и проводил старуху глазами.

— Прекрасная работа, мастер Савл, — сказал он. — Ты сегодня на славу потрудился.

Я пожал плечами.

— Просто не могу смотреть, когда кому-то больно, а я хоть чем-то могу помочь, святой отец. Но и вы, как мне кажется, потрудились славно.

— Я только выполнил свой долг. — Брат Игнатий сложил епитрахиль и убрал в рукав, покачав головой. — Она пришла ко мне, потому что боялась вечного проклятия. Как многие, она никогда не задумывалась об адских пытках, считала их ненастоящими, выдуманными — не задумывалась, пока смерть не подошла к ней вплотную.

— И тут она захотела продлить свою жизнь, чтобы успеть отречься от Ада.

— Да, но как только она подумала, что Ад — это нечто настоящее, она поняла, что страх никогда не покинет ее, что настанет день, и она окажется в Геенне огненной, в лапах у демонов.

Брат Игнатий покачал головой.

— Не сказал бы, что это самая лучшая причина, чтобы отказаться от колдовства и отречься от Сатаны, но хотя бы так.

— А вы бы предпочли, чтобы она захотела исповедоваться из чистого покаяния, да?

— Да. Поэтому я с болью в душе вынужден был напомнить ей, что Чистилище похоже на Ад. Там тот же огонь, те же муки, только душа, прошедшая Чистилище, в один прекрасный день становится свободной и взлетает в Рай, а та душа, что томится в Аду, будет мучиться вечно. В Аду нет надежды.

И тут я вспомнил о дантовых вратах Ада, на которых было написано: «Оставь надежду всяк сюда входящий», — тут же мне припомнилось и то, как Данте описал Чистилище. Оно у него выглядело куда менее пугающе, чем в описании брата Игнатия. Но в любом случае уж лучше так, чем нескончаемые пытки.

— Я могу понять, — сказал я, — почему ведьма предпочла Чистилище, как бы долго ей ни пришлось там оставаться.

— Ведьма, да и любой грешник, — кивнул брат Игнатий. — А все те, кто правит этой страной, все их прислужники — это либо ведьмы, либо грешники.

От мысли обо всех тех людях, которых я мог отправить в Ад, пытаясь сохранить собственную жизнь, мне стало худо.

— Знаете, святой отец, какая у меня мечта? Я мечтаю, что вы в ближайшее время будете заняты по горло!

Но уже на следующий день я думал по-другому. Ведьмы и колдуны-бюрократы повалили к нам толпами, дрожа от страха и умоляя брата Игнатия исповедовать их. Кроме того, большинство из них были больны, поэтому я предложил, чтобы мы с монахом разделили обязанности таким образом: сначала он их исповедует, потом я занимаюсь их физическим излечением. Фриссон быстренько набросал целый каталог стихотворений. Мне только и нужно было что описывать видимые симптомы, а потом дрожащий, но радующийся покаявшийся грешник или грешница рассказывали о симптомах, глазу невидимых, после чего Фриссон перелистывал пергамента и вручал мне соответствующие стихи. Стихи порой попадались очень замысловатые, но помогали все.