В этот радостный момент интеллигентному гангстеру и прилетела в лоб стрела с дубовым шариком вместо наконечника. Мир рухнул одновременно с угасающим сознанием.

— Я две сотни наперехват по болоту послал, а с одной напрямки ударил, — оживлённо рассказывал князь Изборский. — Не тати, а смех один, только восьмеро отбиваться решились. Но с дубьём, пусть и железным… Кстати, князь, изумительной выделки железо!

— Главаря взяли?

— Обижаешь, Андрей Михайлович! Чисто повязали, даже пикнуть не успел. Железо честно поделим, пополам али поровну?

— Забирай всё, а мне пленных татей отдашь. Много хоть живых осталось?

— Да почитай все. Не поганить же доброе оружие, кистенями да тупыми стрелами обошлись.

— Сколько всего?

— Где-то с полсотни, мы не пересчитывали.

— Пойдёт для начала.

— Похолопить хочешь? — с пониманием кивнул Иван Евграфович, но тут же предупредил. — Из татей холопы дурные, если только охолостить сразу.

— Касиму продам.

— Новому казанскому хану?

— Ему самому. Давеча жаловался, что к пушкам некого приставить, авось эти сойдут.

— Оно и правильно. Чёртовы жерла разрывает через раз вместе с обслугой, так своих не напасёшься.

— Долю с продажи потом отдам, — пообещал Самарин. — И не возражай, отказа не приму.

— И не подумаю отказываться, — усмехнулся Иван Евграфович. — Ты брони на моих воях видел? Иные ржа так проела, что пальцем проткнёшь. По уму снаряжать, так никакого серебра не хватит. Ага, кованая рать…

— Ты прав, — согласился Андрей Михайлович. — Потратиться придётся изрядно.

— Но надеюсь, Касим даст хорошую цену?

— А чего гадать? Пойдём посмотрим, кого твои орлы наловили. Вдруг там такие, что без слёз не взглянешь?

И угадал. Основную часть связанных и стоящих на коленях пленников можно было назвать коротким и ёмким словом «дрищ». Внутри у Самарина даже ворохнулось что-то похожее на жалость и укоры совести — не каждый день собираешься продавать людей в рабство. Но попытка завязать разговор тут же расставило всё по своим местам. Угрозы и требования посыпались на Андрея Михайловича как из рога изобилия:

— Трындец тебе, дед!

— А ты знаешь, кто мой папа?

— Тебя, козла, адвокаты прямо здесь закопают!

— Да я сценарист на телеканале «Культура»!

— Дай позвонить, ублюдок старый!

Последний выкрик князь Изборский лично забил обратно ударом ноги, что было воспринято его людьми как приказ.

— Иван Евграфович, попридержи своих, до смерти ведь забьют, — попросил Самарин.

— Как скажешь, князь Андрей.

А вот допросить главаря бандюков Самарин хотел без посторонних, чтобы лишние уши не услышали ненужной им информации. Только он и Денис, который давно уже посторонним не считается. Но только собрался, как его перехватил бригадир строителей с вопросом:

— Андрей Михайлович, так нам утром продолжать?

— Виктор Петрович, а кто кричал, что не будет больше здесь работать и обещал вернуть аванс?

— Так это…

— Я за язык никого не тянул, ты сам предложил.

— Автобус же… — бригадир от осознания убытков слегка побледнел. — Почти новый… был…

— Ладно, успокойся, я пошутил. Аванс возвращать не нужно, но и работать, сам понимаешь…

— Автобус, Андрей Михайлович! Не по нашей же вине!

— Тут ты прав, — Самарин в задумчивости почесал переносицу. — Тысяч пятьдесят он стоит?

— За двести брал.

— Лет двадцать назад?

— Ну… — засмущался бригадир. — Сейчас такой за сотню можно купить.

— Вот и я про это говорю. И вообще, Петрович, тебе не кажется, что знак свыше был?

— Типа, чтоб со строительством завязывал? А то я не думал… Только мне уже за полтинник, и кроме стройки я ничего больше не умею. Поздно начинать что-то новое.

— Бутик открой.

— Чего-о-о?

— Магазин меховой одежды. Будешь турецкими дублёнками торговать, а твои Джамшуты их шить станут.

— Это как? — не понял бригадир.

— Да как везде. Ты Нижний Новгород хорошо знаешь?

— Я там в строительном институте учился, когда город ещё Горьким был.

— Ну так вот… В этом славном городе итальянскую мебель делают в Щербинках, немецкую на заводе «Керамик», а в Канавино вообще фирменный джинсы шьют. Ты чем хуже?

— А где брать материал?

— У меня. Со временем и до шуб из соболя и бобра вырастешь. Впрочем, я сказал — ты услышал. Думай, Виктор Петрович, время пока терпит.