— Одно дело — выкрасть рядового шляхтича Горецкого, — прогудел Бестужев, объясняя причины промедления. — И совсем другое — ввязаться в противостояние с иностранным княжеским домом. Здесь нужно быть аккуратнее, знаешь ли. Заявить о настоящих причинах нападения во всеуслышание мы сейчас не можем. Спугнём цели, ищи их потом по всему глобусу. А без достойного объяснения нападение на Корибут-Вишневецких может привести к полноценной войне между Россией и Польшей. За такой финт государь нас по головке не погладит.

— Что позволено Юпитеру, то не дозволено быку, да? — усмехнулся я и, чуть помедлив, спросил, — а с Громовыми связаться не пробовали?

— А причём здесь Громовы? — нахмурился Бестужев. Ну да, застит глаза боярину история с мятежом, бывает. Что ж, я не гордый, подскажу-напомню.

— Ну как же, это ж по указанию Авдея Корибут-Вишневецкого, бывшего Томилина, отряд Горецкого напал на нашу базу. Двух зайцев одним выстрелом завалить решили. Убрать конкурента, из-за которого снижаются продажи польских «тактиков», а заодно, грохнуть Милу с Линой, из мести за Ромку-иезуита.

Вербицкий с Бестужевым переглянулись. И если для первого, мои слова явно были внове, то выражение лица Валентина Эдуардовича… ну, это не «челодлань», конечно, но близко, очень близко.

— Это точно? Ни Добужский, ни сам Горецкий об этом ничего не говорили, — произнёс Анатолий Семёнович.

— А вы их спрашивали? — пожал я плечами.

— Как интересно, — протянул мой будущий тесть. — А ведь возможно. Вполне возможно. Одно дело — неспровоцированное нападение на княжеский дом, и совсем другое — кровная месть за попытку убийства представительниц древнего боярского рода. Что скажешь, Анатолий Семёнович?

— Подумать надо, — побарабанил пальцами по столешнице Вербицкий. — Обсудить…

— Вот-вот, подумайте, обсудите… потом, — привлёк я внимание собеседников. — А пока, может, Валентин Эдуардович поведает всё же то предложение, о котором упомянул в своей записке государь?

— М-м, собственно, к нему и веду, — развёл руками тот. — Считай, это была преамбула. А суть такова: во время сбора служилых бояр, как раз посвящённого возможной войне с Корибут-Вишневецкими, ко мне подошли представители тульской братчины и передали кое-какую информацию и предложение для тебя. Информация хранится на этом кристалле, и я её не смотрел, поэтому о чём там идёт речь, даже не спрашивай. Не знаю. А предложение было передано на словах. Цитирую: «Приглашаем гранда Кирилла Николаева-Скуратова принять участие в охоте на убийц его деда».

Приём по поводу помолвки Леонида и Марии прошёл… ожидаемо. Отзвучали витиеватые поздравления, отшуршали тихие пересуды по углам, отгремели здравицы чуть поднабравшихся бояр. Даже посуду ненароком побили, но так, в самую плепорцию. А на следующий день громыхнуло. Боярская Москва, изрядно прореженная после неудачного мятежа, но за прошедший год успевшая пополниться приехавшими искать столичного счастья «ливадийцами» и «новгородцами», забурлила от новостей, порождённых маленьким приёмом, устроенным окольничим Посольского приказа, служилым боярином Бестужевым. О помолвке и участниках действа ахали в дамских салонах, и солидно в полголоса рассуждали завсегдатаи мужских клубов. Но если боярышни вздыхали о любви боярина и простолюдинки, превозмогшей сословные препоны, то их матерей интересовали несколько иные детали свершившегося действа. А именно, тот факт, что руку невесты в ладонь жениха вложил не отец оной, а некий мало кому известный в свете молодой человек, едва ли не ровесник жениха, оказавшийся учителем юной Марии Вербицкой. И пусть мужчины понимающе кивают и тянут о «старых традициях», но кому как не женщинам, хранителям силы рода, знать, что учитель по слову может свести руки суженых вместо их родителей только в одном случае — если на него возложена обязанность стать проводником линии нового рода. И вот это было куда важнее, чем любые иные подробности вполне обычного для Москвы приёма.

Тасовались евгенические карты, перерывались архивы, семейные евгеники сбивались с ног в поисках информации, и чем больше её находилось, тем в большее недоумение приходили матроны старых семей… пока не прозвучал голос той, что одним словом могла заткнуть любую из «этих суетливых несушек».

— А кому ещё можно доверить регентство будущих Скуратовых, как не их же отпрыску? — фыркнула Посадская, выслушав возмущение таким странным выбором Бестужевых и Вербицких, очередной «молодой вертихвостки».

— Причём здесь эти палачи? — недоумённо спросила всё та же дама… и отшатнулась от полоснувшего по ней яростного взгляда Елены Павловны.

— Лушенька, голова твоя садовая, прежде чем лить грязь на древний род, убедись, что его герб перевёрнут, — взяв себя в руки, арктическим тоном произнесла боярыня. — Иначе рискуешь однажды не проснуться.

— А разве Скуратовы… — протянула Ираида Львова, соседка сконфузившейся «Лушеньки», но, заметив лёгкий кивок Великой Мегеры, охнула.

— Живы они. Живы, — с явным удовольствием проговорила Посадская, затягиваясь крепкой папиросой, ради приличия вставленной в длиннющий «дамский» мундштук. — Машенька, вот, например… Вербицкая, да. Матушка её, если память мне не изменяет, приходится дочерью покойному Тимофею Мартынову, признанному единокровному брату Никиты Скуратова-Бельского… покойного же. Татьяна, помнишь такого?

Елена Павловна повернулась к сидящей рядом изящной, словно статуэтка, молодой женщине с задумчивым, «нездешним» взглядом.

— «Чернотоп»! — моментально среагировала та, тут же сбросив флёр отрешённости. Уж что-что, а представителей старшего поколения русских боярских родов Татьяна Оболенская помнила едва ли хуже их ровесницы по прозвищу Великая Мегера. — Ярый и гранд, генерал, комнатный боярин государя. Говорят, он чуть ли не в один день со своей дочерью умер.

— А у дочери той, между прочим, сынок имеется от боярича Николая Громова. Кириллом кличут. Шустрый такой мальчонка, — вновь обратив взгляд на «проштрафившуюся» собеседницу, проговорила Елена Павловна, посасывая мундштук. Лукерья Телепнёва нахмурилась, что не ускользнуло от взгляда Посадской. — Правильно догадываешься, Лушенька. Именно он и есть нынешний учитель Марии Вербицкой. Талантливый юноша, а уж хват какой! Представляешь, чуть меня, старую, однажды в альков не утащил. Пришлось внучкой откупаться, да…