— У тебя три попытки, чтобы угадать.

— Берлин.

— Как предсказуемо! — фыркаю.

— Гамбург?

— И снова нет.

— Мюнхен, — со стоном.

— Пока, пап, — смеюсь. — Вернусь когда-нибудь.

Я кладу трубку, стараясь унять улыбку. Этот урок отцу не помешает. Он влез в мои дела, хоть и не должен был, и теперь я держу дистанцию.

Внимание привлекает рев идущего на взлет самолета, и, проследив за отрывом шасси от земли, я разворачиваюсь к своим спутникам. Нас шестеро. Пациенты, их сопровождающие и мы с Рашидом. Решили в пользу Германии. Их включат в исследовательскую группу, а мне просто не помешает консультация. Но на самом деле основной причиной моего отлета является иное: оставаться в России мне нельзя. Кирилл меня не отпустил.

— Вы с ним хоть поговорили? — спрашивает Мурзалиев, безошибочно угадав направление моих мыслей по выражению лица.

— Он не понял, — отвечаю коротко, скрывая за этим много-много горя.

Если бы у меня был хоть один шанс избежать разговора с Кириллом, я бы им воспользовалась, но увы. Поговорить все же пришлось. Это случилось в центре — на нейтральной территории, куда он пришел за объяснениями, на которые имел полное право. Но я ему их не дала. Не потому что не хотела, просто я не сумела донести до него причины, по которым любовь потерпела крах в борьбе с принципами. Для меня все было логично: уступи я ему раз — пришлось бы еще. А это скользкая дорожка, которая не сделала бы лучше ни одного из нас. Когда-нибудь потом, став циниками вроде Капранова, мы бы скучали по двум наивным, влюбленным до беспамятства дурачкам, готовым выступить против всего мира. А возврата бы не было. Но сейчас глаза широко открыты, а ошибки видны, и еще есть возможность сделать правильный вывод.

Но Кирилл с этим был не согласен, и сцена вышла некрасивая, тяжелая, надрывная. Когда сказаны слова о любви, объяснить причины ухода практически невозможно. Он и раньше отрицал тот факт, что я — не лучший выбор, и заставить его задуматься удалось единственной фразой: «я не счастлива». Это не совсем правда, ведь в какие-то моменты, оставаясь с ним наедине, вне этого мира, я была самой счастливой из смертных, но каждый раз, когда мы сталкивались с реальностью, она била нас слишком больно. И ни один из нас не научился принимать эти удары достойно.

— Ему нужна женщина, которая его во всем поддержит. Не помешанная на карьере Вера Рихтер и не Евгения Елисеева, у которой собственное мнение по каждому вопросу и прогрессирующая болезнь сердца. Ему нужно научиться жить, не оглядываясь на окружающих. Он всю жизнь старался кому-то угодить. Отцу, партнерам по бизнесу, Вере, мне… Я не хочу стоять в этой длинной очереди последней.

— А ведь он вас по-настоящему любит.

— И я люблю его. Но этого мало.

Пару секунд Рашид смотрит вдаль, а потом вздыхает:

— До вашей монетки я в судьбу не верил. Но, наверное, там, — поднимает он глаза к потолку, — что-то есть. И оно распоряжается правильней.

— Все так. Будь что будет.

Соглашаюсь и, смутившись, открываю паспорт, в котором лежит посадочный талон, и начинаю его изучать. Я помню и выход на посадку, и место, но тяжелые разговоры принято прерывать именно таким образом.

Кирилл

Меня будит телефонный звонок, набатом отдающийся в голове. Такого адского похмелья я не помню с собственного мальчишника. К мобильному приходится подбираться чуть ли не ползком. Первое желание — сбросить звонок, открыть новую бутылку коньяка и снять симптомы похмелья, но потом в душе просыпается робкая надежда на то, что есть какие-то новости от Жен, что она изменила решение…

Я на нее зол. Как она могла уехать и оставить меня здесь ни с чем? Ведь я был готов все ради нее отдать! Семью, бизнес, даже исследовательский центр. А она этого не понимала, все повторяла, что так нельзя, что люди страдают, что мы виноваты, что жить с подобными жертвами у нее не получится… А без меня, значит, запросто. Прекрасно. Просто божественно.

К сожалению, на дисплее всего лишь имя моей секретарши. У меня нет никакого желания разговаривать о делах, поэтому я просто отпихиваю телефон в сторону. Но Дарья упрямая. Она звонит и звонит, раскалывая мою голову адской болью.

— Да, — рявкаю в трубку.

— Кирилл Валерьевич, включите телевизор, — проговаривает быстро моя милая и уже наученная горьким опытом секретарша.

— Что там? — интересуюсь, уже догадываясь, что дело серьезное.

— Включите! — повторяет настойчиво, и я, не выдержав, улыбаюсь. Она стала куда настойчивее, чем раньше. Вышколил, значит.

Обхватив голову, иду в гостиную, наступая на разбросанные по всей квартире елочные иголки. Кажется, они колют в самое сердце. Это так больно. Елка не дает мне забыть о Жен. Надо бы выбросить это новогоднее дерево, но пока не могу. Почему?

Жен уехала. Все бессмысленно.

Оказавшись в гостиной, первым делом задергиваю шторы и только потом приступаю к поискам пульта. Щелкаю кнопками, ища нужный канал. Дарья позвонила вовремя — сейчас как раз начинается новый выпуск, в котором безупречно одетый, раздражающе бодрый диктор нам сообщает: