Итами, казалось, еще сильнее привязалась к Цзон. Она часто проводила в доме полковника выходные. Иногда они отправлялись на долгие прогулки — через лес из сосен и криптомерий — к синтоистскому храму, куда она однажды водила Николаса. Возможно, они даже проходили по тому самому месту, где когда-то лежали разгоряченные тела Николаса и Юкио. Николас понятия не имел, о чем Цзон и Итами говорили во время этих прогулок.

Однажды он вернулся с занятий раньше обычного. Полковник сидел в саду, кутаясь в старый серый плащ, который был ему теперь слишком велик.

Николас обошел вокруг дома и присел рядом с отцом, с горечью отметив, как проступили скулы на его исхудавшем лице.

— Ну как ты? — спросил Николас; его слова повисли в воздухе белым облачком пара.

— Все в порядке, — ответил полковник. — Я немного устал. — Он неуверенно улыбнулся, — Просто устал, вот и все. — Его тонкие руки, испещренные темными пигментными пятнами, вздрагивали как озябшие птицы. — Не беспокойся обо мне. Знаешь, нам с матерью надо, наверно, куда-нибудь уехать. Она все еще не может оправиться. Твоя тетя цепляется за нее как за последнюю соломинку. Это нечестно.

— Все образуется, папа. Полковник вздохнул.

— Не знаю. Мир становится другим. Я его уже никогда не пойму. Надеюсь, тебе это удастся. — Он беспокойно потер ладонями колени. — Все не так, как было прежде.

Полковник посмотрел куда-то вдаль. Последние гуси огромным клином тянулись на юг.

— Когда я приехал сюда, я о многом мечтал. Надеялся, что многое сделаю.

— И тебе это удалось, папа.

— Все разлетелось в прах, — задумчиво произнес полковник. — Мне теперь кажется, что меня просто подхватил прибой, что мной руководили силы, о которых я и не подозревал. — Он покачал годовой. — Не могу отделаться от чувства, что я был недостаточно упорным.

— Как ты можешь так говорить? Ты отдал им все. Все.

— Мне казалось, что я поступаю правильно. Не знаю. Вероятно, следовало быть настойчивее, поехать в Вашингтон и там добиваться своего? Иди, наоборот, больше времени проводить с тобой и матерью?

Николас обнял полковника за плечи. Боже, какими они стали худыми! Куда девалась его прежняя сила?

— Все образуется, папа. — Глупые, ничего не значащие слова. — Все образуется.

На самом деле Николасу хотелось сказать отцу совсем другое, но язык не слушался его.

Что-то непоправимое случилось с полковником. Несмотря на визиты к врачу, таблетки, диету и, наконец, уколы, он продолжал таять на глазах. Через десять дней после разговора с Никола сом в саду полковник умер, ночью, во сне.

Похороны были пышными. Большинство хлопот взяло на себя американское командование. Проводить полковника съехались люди со всего тихоокеанского бассейна, а президент Джонсон направил из Вашингтона личного посланника. Его присутствие на похоронах показалось Николасу немного двусмысленным — американцы не прислушивались к полковнику при жизни, зато поспешили отдать ему все почести после смерти. Николас не смог побороть неприязнь к этому человеку, несмотря на все его обаяние и исключительную любезность; он невольно видел в нем Марка Антония.

Японское правительство, как всегда, оказалось более честным. На церемонии присутствовали сам премьер-министр и многие члены парламента. Японцы не забыли огромных услуг полковника своей стране и через некоторое время они заплатили свой долг — Николасу предложили стажировку с последующим назначением на важный пост в правительстве. Николас вежливо отказался, но тем не менее был польщен.

В соответствии с последней волей полковника, церемонию проводил раввин американской армии, что смутило многих собравшихся, особенно тех, кто полагал, что знал полковника достаточно близко. Раввин был давно знаком с полковником и произнес надгробную речь с неподдельным чувством. Оглядываясь назад, Николас не мог не признать, что это была достойная и красивая церемония.

— Значит, единственный выход — школа Тэнсин Седэн Катори.

— Думаю, что да.

— Сам не знаю, хочу я этого или нет.

— Я вполне понимаю тебя, Николас Кошачьи глаза Кансацу ярко светились. — Он и Николас сидели друг напротив друга в пустынном додзё, залитом солнечным светом.

— Что со мной будет — там?

— Боюсь, что не могу тебе этого сказать. Я не знаю.

— Вы считаете, я выдержу?

— Только ты можешь ответить на этот вопрос. Но у тебя достаточно сил.

— Я рад, что вы пришли на похороны.

— Твой отец был прекрасным человеком, Николас. Мы были хорошо знакомы.

— Я этого не знал.

— Что ж, я приготовил для тебя рекомендательное письмо из нашейрю— с высшими оценками. — Не отводя блестящих глаз от лица Николаса, Кансацу достал лист бумаги, скрученный в трубку и перевязанный тонким черным шнурком. Он протянул его Николасу. — Помни, существует тонкая цепочка, в которой звено тянется за звеном; если ты упустишь следующее звено, она порвется у тебя в руках, и ты останешься беззащитным. — Кансацу оторвал руку от свитка и отрешенно опустил ее.