— Вот и все, — шепчет отец. — Случилось то, чего все и ждали. Кость, давай я сяду за руль, чтобы не было проблем.

Очередь двигается медленно, и отец с Каем снова выходят наружу. А я, как зачарованная, остаюсь в машине, глядя на вооруженных солдат и эпидемиологов в скафандрах, которые движутся между машинами, как призраки.

У отца снова звонит телефон, он слушает, а потом кричит Каю:

— Нашли! Они нашли ее!

Кай упирается рукой о бампер, чтобы устоять на ногах, и произносит: 

— Она в порядке?

— Да. Стой здесь, я договорюсь, чтобы нас пропустили вне очереди! — отец моментально исчезает в сером тумане выхлопных труб.

Кай забирается ко мне, и я обнимаю его. Впервые у него, а не у меня, ледяные пальцы, и я пытаюсь согреть его, но потом у него тоже звонит телефон и он забирает от меня одну руку.

— Да, Платон?...

Кай выслушает и его лицо постепенно вытягивается все сильнее.

— Сделай, как можно быстрее, — успеваю услышать я, когда отец отключается.

Кай буквально роняет телефон и смотрит на меня.

— Что? Что он сказал?

— Ты не поверишь… 

Кай снимает с себя свитер, скатывает его в бесформенный ком и протягивает мне.

— Зачем он мне? Я не мерзну…

— Нет, твой отец звонил не для этого, — хмыкает Кай. — Засунь под свой батник.

— Что?

— Быстрее, он уже идет с каким-то солдатом!

Вдвоем мы запихиваем свитер мне под батник, а Кай обнимает меня за плечи и шепчет:

— А теперь сделай вид, что у тебя вот-вот начнутся роды.

Кай мельком целует меня в шею, а пассажирская дверь распахивается. Я слепну от направленного на меня луча фонарика.

— Я же говорил, лейтенант. На даче все началось, дайте нам проехать как можно быстрее.

Рука Кая на моем плече жжет через одежду. Он аккуратно поглаживает меня, старательно изображая молодого отца, озабоченного состоянием беременной женушки. И все это при моем отце, который тоже заглядывает с интересом в салон машины и удовлетворенно кивает. Чисто, мол, сыграно.

Офицер медлит. 

Кай второй рукой пробирается под одежду и накрывает мою грудь. Этого никому не видно, на мне слишком много одежды, а фонарик светит на мой бутафорский живот. 

От прикосновения к соску я сдавленно ахаю, напрягаясь всем телом. Уверена, у меня даже выражение лица изменилось. Ведь отец стоит в каком-то шаге от меня.

— Поворачивайте на запасную полосу, — кивает офицер.

— Спасибо, лейтенант! 

Отец захлопывает дверь, и в ту же секунду я поворачиваюсь к Каю.

— Ты что творишь? — шиплю на него, но не могу скрыть улыбки.

Он улыбается мне, сверкая глазами в темноте. Убирает руку из-под одежды, но оставляет другую на моем плече.

— Офигенно стонешь, балеринка. Хочу услышать по-настоящему.

Зарево от взорванной вышки видно издали. Оранжевые всполохи на горизонте снова напоминают мне, кто я такой.

Юля возвращает мне свитер, и он хранит тепло ее тела, когда я надеваю его обратно на себя. Но тонкий аромат ее духов быстро рассеивается, как будто его и не было.

Игра в ненастоящую семью окончена.

У Платона снова звонит телефон, и после он сообщает:

— Так, одного из этих мудаков по горячим следам задержали. Тоже тачки угонял. Сейчас его допрашивают прямо здесь, может, еще подельников сдаст… Кстати, твоего возраста, Кость.

Перехватываю взгляд Платона в зеркале. В нем горит ярость.

Сглатываю.

В темноте, на ощупь, перехватываю самые кончики пальцев балеринки. Она вздрагивает от удивления и делает круглые глаза, показывая на глаза.

А мне просто надо знать, что она настоящая. Единственная сказка в моей жизни. Это она.

Эмоции для мужчины это слишком сложно, тут я с Платоном согласен. Они обрушиваются шквалом, и после оказывается, что твое сердце больше не может работать, как прежде.

Я часто думал о том, как бы поступил, если бы в восемнадцать узнал, что стану отцом. И эта сценка в машине снова всколыхнула те воспоминания.

Столько было моему отцу, когда моя шестнадцатилетняя мать сообщила ему, что ждет ребенка. Он выбрал бегство. Хотя через два года вернулся, и они попробовали начать все с начала, но было слишком поздно. Она не могла забыть предательства, он до сих пор не чувствовал себя ответственным и вообще отцом.