Кай запрокидывает голову и смеется.

— Это ты — бездарь?! Юль, да я видел тебя на сцене! Даже такой, как я, далекий от театра человек, сразу увидел талант.

— Все-таки был?

— Да, — тоже отвечает шепотом. — Ты великолепна на сцене. Не наговаривай на себя.

— Только потому что я танцевала для тебя, — сокращаю расстояние между нами.

— Ты же не знала, что я в зале.

— Я чувствовала, — шепчу в его шею, цепляясь за борты его куртки. — Я не хочу с другими. Не выйдет. Думаешь, не было тех, кто пытался? Я сливалась на первых же поцелуях. Почему ты считаешь, что кто-то ждет меня там, впереди, через несколько еще лет? Да кому будет нужна моя девственность еще через несколько лет, это во-первых. А во-вторых, Кай… Может, я тебя и ждала столько лет.

Прижимает меня к себе с тяжелым стоном. Целует сначала в лоб, потом в щеку. Касается холодным носом горящих щек и пробирается под куртку.

— С ума сводишь, балеринка. Просто выворачиваешь наизнанку одним своим взглядом…

Тянусь к его губам и ловлю, щипаю губами, дразню языком. Кай выплевывает жвачку и подхватывает меня на руки, подтягивая к своему росту. Обхватываю его ногами и сжимаю шею руками. Голова кругом от его близости, его поцелуев. Ерошу его длинные волосы, ерзаю в руках. Глотку жгут слова, которые слишком рано произносить вслух. И больно не услышать тоже самое в ответ. Вкладываю в свой поцелуй все разрывающие меня на части эмоции, прижимаюсь к нему всем телом. Руками, ногами, животом. Одно дыхание на двоих. Одно общее желание.

Мир раскалывается на части, разделяя мою жизнь на два периода. До встречи с ним и то, что нас ждет после. Прежняя жизнь теряет цвет, блекнет, сохнет и скукоживается, как прошлогодний лист. И только то, что ждет впереди, за горизонтом горит, как восходящее солнце, даря надежду.

— Стой… Иначе я возьму тебя прямо здесь, — Кай, как и я, тяжело дышит, отстраняясь от меня. — Ты явно переоцениваешь мое самообладание.

— Ты кремень, — хихикаю, когда он ставит меня на ноги, но я успеваю почувствовать его твердое желание.

— Да уж… — тяжело вздыхает Кай и сгибается пополам, с шумом выдыхая. — Дай мне минуту прийти в себя.

Киваю. Смотрю по сторонам. Даже тучи разошлись, давая волю последним лучам солнца.

— А где Ковбой? — вдруг произносит Кай.

Сначала мы пытались найти пса самостоятельно. Но потом все-таки пришлось сдаваться Иде Марковне. Юлина бабушка ждала на пороге дома, ведь мы конкретно опоздали.

И не только на пельмени.

— Звони отцу, — говорит Ида Марковна, когда мы все-таки загоняем Ковбоя домой с другого конца поселка.

Засранец сразу ломанулся к течной суке, его даже не пришлось долго искать. Лежал там, у ворот с трагическим видом, мол, прямо сейчас умрет, если не потрахается.

И я его отлично понимаю.

Платон приезжает через час, когда за окном хоть глаз выколи. Температура на уютной кухне Иды Марковны при его появлении снижается градусов так на десять.

— В машину, — только и говорит он.

Мы уходим. Платон так и стоит в верхней одежде, мрачный, как грозовая туча. Он явно отвык оттого, что кто-то вообще может ему перечить, пусть это и собственная мать. Платон твердо стоит на своем. Если ему в этом доме не рады вместе с моей матерью, значит, он не будет тут появляться. Радикальная мера, и я не понимаю, неужели моя мать значит для него так много?

Мы сидим вместе с Юлей на заднем сидении какое-то время, а Платон так и не возвращается. Звонит его телефон. Юля аж подпрыгивает на месте.

— Надо отнести ему телефон. Это важный звонок.

Смотрю на нее в удивлении.

— Я боюсь, — шепчет Юля. — Он будет меня ругать.

В сердцах закатываю глаза. Вот так плохая девчонка. Всего-то поехала к бабушке и теперь боится получить нагоняй от отца.

Беру телефон, который уже стихает, и возвращаюсь в дом.

Явно не вовремя.

— … Да ты ведь ее даже не любишь, Платон! — несется с кухни. — Зачем ты хочешь связать жизнь с женщиной, к которой ничего не чувствуешь?

— Мама, мне тридцать восемь, не восемнадцать.

— Не поверишь, но я в курсе, — язвит Юлина бабушка с долгим выдохом.

Не могу поверить, но она курит. Вот Юля удивилась бы.

— Я больше не верю в романтическую чушь. Оксана такая же, как я. Она интересная, умная, красивая. И моя сверстница. Разве не ты просила меня не заводить романы с молодыми пигалицами? Чем же ты теперь недовольна? Что я не пускаю слюни при виде нее?

— Но я не просила тебя больше никогда не влюбляться, Платон! Брак держится на любви, а не на постели.