Общий смысл угадывался такой: я – дурак и сволочь, сам чуть не умер и их чуть в гроб не загнал.

– Как ты себя чувствуешь, сынок? Может, скорую вызвать? – слезами промочив мне половину лица, под конец причитания спросила мама.

Я повернул голову и поймал мамин взгляд. Её покрасневшие от плача глаза были полны тревоги.

– У меня всё хорошо, - как мог твёрдо проговорил я. – Иди спать. Ты уснёшь спокойно и безмятежно, утром о происшествии забудешь.

Мама молча встала, развернулась и, вытирая руками лицо, пошла к выходу из комнаты. Судя по тому, что она была в ночнушке, сейчас стояла ночь.

– Сколько времени? – спросил я у сидящей рядом, продолжающей обнимать меня за шею сестры.

– Не знаю, - всхлипнув, ответила она. – Я прибежала в час ночи. Как я испугалась, бо… братец ты мой! – на запинку в «боже мой» я автоматически обратил внимание, она, похоже, не заметила. – Здорово ты маму отослал… - произнесла уже спокойно.

Разжала объятья. Сдвинувшись на пятки, села удобней на попу, от меня отстранившись. Руками размазала сопли. Осмотрев ладони, решительно вытерла их о собственную ночную футболку, которая до верха бёдер доходила. Недолго думая, дополнительно высморкалась в полу. До середины осени, до сближения с Леной, эта ночнушка была моей повседневной одеждой.

– Я только-только заснула и вдруг меня как подбросит, - заговорила она ровным тихим голосом. – Тревога жуткая мучает и тянет к ним, к волосам, будто если сейчас их не надену, то всё, мир в тартарары провалится…

– Забегаю в твою комнату, а там ты на полу ничком лежишь. Я к тебе наклоняюсь, трясу – ноль реакции. Прислушалась – не дышишь. Меня как шилом в задницу по самую рукоятку. Лечу к столу, выхватываю шкатулку… могу поклясться, сама распахнулась и волосы сами на руки налезли. Прыгаю к тебе и давай по заднице колотить, не считая. Пока ты не захрипел и не закашлялся, словно воды нахлебался, била и била. Ты дышать начал. Я снова трясти – бесполезно. Попыталась тебя перевернуть, а ты тяжёлый, чёрт. Я тогда по лбу себя, дуру, стукнула, свет включаю и за мамой… дальше мы тебя подняли…

– Спасибо, сестрёнка… - тихо поблагодарил я и чисто механически, чтобы отвлечься от бушующих в душе переживаний, продолжил. – Волосы… в доме трое, не должны они…

– Это ты мне говоришь?
– горько усмехнулась Катришка.
– Только у амулета иное мнение. Да и вообще, разве они подействовали? Если не считать того, что с того света тебя вернули…

– Спасибо… я на самом деле умирал, без дураков.

– Я видела. Ты был мёртв. Мама прибежала, заохала и я только тогда осознала, только тогда меня проняло, только тогда заревела белугой.

Я промолчал. О чём говорить? Дурак я… наверное. Душевная буря постепенно утихомиривалась, но накатывалась, нарастая, новая волна, паническая, - приходило полноценное осознание того, что я чуть не погиб. Да чего там! Я, мать его, умирал!

– Петь, а ты когда успел вазу почистить? – спросила вдруг Катришка.

– Что? – переспросил я, не понимая. Какая такая ваза, когда я еле выжил!

– Обернись и посмотри на стол.

Я нехотя обернулся. И обомлел.

На поверхности компьютерной мебели рядом с закрытым ноутбуком и открытой шкатулкой из-под липких волос Афродиты сверкал блестящий и гордый, как новенький самовар, алтарь забытого бога. Точнее, как я убедился, богов. Чётко выделился орнамент – ободочный узор из ломано-клиновидных линий без намёка на буквы или иероглифы; исполненный небрежно, будто ребёнок зубилом баловался. Да и сама медная посудина была далека от штампованного совершенства – оставаясь кривоватой, местами помятой. Зато, несмотря на угадывающуюся древность, выглядела заново родившейся и, готов поспорить, источающей презрение ко всему, ко всем скопом и к каждому лично.

Разгонявшаяся буря паники тормознулась и быстро раскрутилась назад. Это что? Я тяжело поднялся и подошёл к столу. Из-за плеча любопытно выглядывала Катришка.

– Ой! – воскликнула. – И браслет новый!

В алтаре, плетённый орнаментом один-в-один как на ободе вазы, без намёка на застёжку, переливаясь лаковой кожей песочного цвета, возлежал браслет с крупной пуговицей янтаря, закреплённой в ремённых прядях неведомо каким образом.

Я достал амулет и легко надел его на правое запястье, не расстёгивая, не растягивая.

– Ух, ты, как мои волосы! – прокомментировала сестрёнка, продемонстрировав один свой ремешок. – Ты крут, братец, - заключила она.

– Знаю… - задумчиво подтвердил я и стал прибирать стол, складывая алтарь и пустую шкатулку в разные выдвижные ящики.

– Объяснения последуют? – поинтересовалась она.

– Нет, - ответил лаконично.

– Тогда я к себе. Надеюсь на продолжение приятного сна, где крутой как яйцо мамонта брат всё мне рассказывает… ладно, иду. Не благодари за спасение жизни, не стоит… - всё-таки она обиделась, справедливо рассчитывая на разъяснения. Но потом, завтра. Мне бы самому разобраться.

Вместо сна я зашёл к старухе. Надеюсь, мы выжили вместе.

Глава 16

Старушка не просто выжила, она, как мне показалось, расцвела, как одуванчик весной. Даже натянутый на череп пергамент, заменяющей ведьме лицо, вроде как набух, посвежел и оттенком стал напоминать тот самый неубиваемый сорняк.

– Жив, Митрофан? – задала риторический вопрос.

– А ты, как вижу, тоже цветёшь и пахнешь? Что это было? – не стал я тянуть.