– …Неужели не вразумятся все, делающие беззаконие, съедающие народ мой, как едят хлеб и не призывающие Г-да? Там убоятся они страха, где нет страха, ибо Б-г в роде праведных…

– Вечно вы, сеньор, загадками изъясняетесь, – жалуюсь я сну. – Может, вам в радость, что души христианские тут, в доме этом проклятом, пропадом пропадают?

Вроде как дерево треснуло. Или это сон мой смеется?

– Можешь ли ты удою вытащить Левиафана и веревкой схватить за язык его? Вденешь ли кольцо в ноздри его? Проколешь ли иглою челюсть его? Будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко? Можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьей острогою? Клади на него руку свою, и помни о борьбе…

– Никак намекаете вы, сеньор? – не сдаюсь я. – Вы бы мне словами простыми чего объяснили. Кому башку острогой, значит, протыкать, это и мне, сеньор, понятно. Да только чего задумали они? Не хотите про дерево, с кружочками которое, так хоть про сеньора Кебальо рассказали бы или про Олу эту!

Только кого я прошу? Разве сон может ответить?

– Сказал раби Ами: «Почему рассказ о смерти Мирьям смежен с заповедями о красной корове? Как красная корова дана для искупления, так и смерть праведников искупляет». Сказал раби Элизар: «Почему в рассказе о смерти Аарона упомянуты одеяния священства? Как одеяния священства служат для искупления, так и смерть праведников искупляет…»

Все тише голос, все дальше сон, уже и не видно ничего, только тень. Тень старика одноглазого, тень голоса…

– И если человек праведен, то он истинное возношение для искупления. А иной, неправедный, не пригоден Для возношения, потому что порча в нем…

Вот сгинуло все – ни подвала, ни старика, ни голоса его. Ветер в лицо, соленый дух в ноздри…

Море!

Чуть не заплакал я, волны с барашками белыми увидав. До смерти соскучился! А ведь помозговать ежели, то и вправду – до смерти. Но только тут, во сне, первый сон сменившем, жив я – и не просто жив. Вроде бы как на борту шебеки стою (или не шебеки, кто во сне разберет), и латы на мне, словно на Доне Саладо, и меч в руке, и шлем железный на башку давит. Потому как я уже не Начо – пикаро-висельник, а рыцарь. Игнасио Гевара – Белый Идальго, аделантадо острова, что лежит за морем-океаном. А впереди бой, и борт каравеллы (или не каравеллы – галеры?), и стволы кулеврин с борта этого смотрят. Даже засмеялся я во сне. Чем напугать решили? Перед этим подвалом кулеврины да аркебузы семечками кажутся!

…А галера-каравелла все ближе, и в душе азарт привычный, словно мне опять пирата алжирского на абордаж брать, да только на мачте почему-то не полумесяц, а флаг кастильский и другой еще – с королевскими вензелями. И не мавры-сарацины в меня целятся…

И тут ударило словно. Будто кто в ухо шепнул – в левое (ох, знаю я, кто в левое-то шепчет!). Не каравелла это, не галера, а сама святая Клара, от которой смерть мне случится. И только удивиться я успел, как такая небылица присниться-привидеться может, плеснуло в глаза темное пламя, ударило болью прямехонько в сердце…

…А на сердце – платок с семью узлами. Сеньориты Инессы платок.

Тьма!

А как проснулся – от собственного крика проснулся, как веки расцепил, лбом в стенку холодную, каменную ткнулся…

Лучше б и не спал! Хоть и не довелось цыганом родиться, да такие сны и без ведовства цыганского растолковать легко!

Упал обратно на скамейку, тьму глазами пощупал, зубами скрипнул.

Врете!

Не съели Начо – и не съедят, подавятся. Как это мне сон говорил? «Можешь ли ты удою вытащить Левиафана и веревкой схватить за язык его? Вденешь ли кольцо в ноздри его? Проколешь ли иглою челюсть его?» Жаль, ни кольца, ни иглы нет!

Провел рукой по лбу холодному, по рубашке ладонью скользнул. Булавка – та самая, с камешками синими. Выходит, есть игла!

А там, глядишь, и кольцо сыщется!

Думал, уже ничему не удивлюсь. Усохло у меня то, чем удивляются, – начисто.

А все-таки удивился.

Потому как на сей раз меня не его сиятельство встретить изволил, а сама сеньора Беатриса Мария Селестина Анна маркиза де Кордова. Только в зал меня этот впихнули, только я оглянуться успел…

– Добрый вечер, Игнасио!

Сидит ее сиятельство в кресле со спинкой высокой, точно такая, как в первый день – в платье темном, в перчатках, даже с веером.

– Д-добрый… сиятельство… ваше.

Брякнул – и глазами ее пожевал. Оклемалась вроде сеньора маркиза, уже не блаженненькая, морщины пропали, словно не было их, даже веер…

И тут я все понял. Не у нее веер – но с нею. У парня, что в кресле рядом восседает. Молоденький такой паренек, белокурый – вроде как я. Вот он веер и держит. Держит – глаз с ее сиятельства не сводит.

Заметила она, как я на веер гляжу, губы поджала, а в глазах зеленых – то ли обида, то ли сожаление даже. Покачала головой, уголками губ улыбочку изобразила. А паренек этот…

– Цирцея! Цирцея, а-ах!

– Si, Alfredo!

Почесал я затылок, даже забыв на миг, для чего меня сюда притащили. Альфредо, понятно, получше, чем Адонис. А Цирцея – что за имечко? Пострашнее Галатеи будет.

Понятно, не одни они в зале. Мавры по углам застыли, еще двое по бокам моим стали, в уши луком дышат.