– А оно не предопределено?

– Нет, что ты. Будущее, если уж не во всём, так во многом зависит от человека, точнее, от того, что выберет он, когда придёт время выбирать.

Введенский задумался. Потом, как можно вежливее извинился и сказал, что ему не совсем понятно: что должен выбирать человек.

– Между чем и чем?

– Да мало ли? – пожал плечами Пророк. – Между защитой и нападением, например, или законом и справедливостью – не суть важно. Важно, чтобы в жизни человека произошли качественные изменения… Изменения произойдут, жизнь станет другой, и будущее – может так случится – окажется вовсе не таким, каким оно привиделось евангельским пророкам.

– И тогда Третьей мировой войны удастся избежать. Да?

– Да. Тогда, быть может, и войны удастся избежать, и мир после войны, если её всё же избежать не удастся, продлится не сорок два месяца, а сорок два века или даже тысячелетия.

Введенский сказал: понятно. Помолчал и тихо добавил:

– Но ведь в случае с мировой войной выбора одного человека, наверное, будет мало – его никто не заметит.

Пророк согласился.

– За полчаса до войны – да, не заметит. А за полстолетие? Тут, мой мальчик, главное заявить о себе так, чтобы тебя услышали даже те, кто никого кроме себя не привыкли слышать, и чтобы те, кто тебя услышали, были услышаны другими. Хотя… – Пророк задумался, – в случае с Третьей мировой войной одного полстолетия, пожалуй, будет действительно маловато.

Он замолчал. Посмотрел себе под ноги, поднял голову и повторил вопрос: зачем он, Введенский, пришел сюда.

– За тем ли, чтобы узнать, как исправить мир и стать великим?

– С чего вы взяли? Нет.

– Ладно, не скромничай. Желание стать великим присуще многим в твоём возрасте.

– Я не скромничаю, я просто реально оцениваю свои возможности.

Эти слова, сказанные Введенским тихо, полушепотом, так, словно он действительно стеснялся своих, как сам считал, не самых больших возможностей, развеселили Пророка.

– То есть, ты хочешь сказать, – засмеялся он тихим голосом, – что Иисус из Назарета, когда ему было семнадцать, спал и видел себя Царём Иудейским? Или что Сиддхартха Гаутама – отпрыск жестоких воинов, в те же лета мечтал стать образцом для подражания миллионов мирных буддистов?

– Я не говорил, что…

– Нет-нет, мой мальчик! Никому из людей не дано знать, на что он способен. Никому!

– А Высшему разуму?

– Что Высшему разуму?

– Высшему разуму известно, на что способен тот или иной человек?

Пророк согласно кивнул.

– Ему всё известно… Ну, или почти всё.

– И про меня тоже?

– И про тебя тоже.

– А можно у него узнать, на что я способен?

– Что ж, давай попробуем.

С этими словами Пророк высоко поднял голову, сощурился, отчего его прямоугольные зрачки превратились в тонкие горизонтальные линии, задумчиво пошевелил губами и замер, удивлённо вскинув брови. Повернул к Введенскому лицо, осмотрел его с головы до ног так, будто при первой встрече упустил нечто важное и, медленно проговаривая слова, сказал, что да, как это ни странно, но он, Елисей Ильич Введенский – отпрыск Данова племени, при удачном стечении обстоятельств способен увековечить своё имя в веках и народах.

– Но…

– Что? – затаив дыхание, спросил Введенский.

– Одних твоих способностей для этого всё же недостаточно – необходимо ещё огромное желание достичь поставленной цели, которого у тебя нет…

– Есть!

– И сила воли отречься от того, что стоит на пути её достижения.

Пророк замолчал.

– Это всё? – с надеждой на то, что других условий не будет, спросил Введенский.

– Тебе, мой мальчик, каким бы ты способным ни был, не обойтись без помощи Высшего разума. А чтобы получить эту помощь, ты должен заслужить её, то есть, доказать свою – как у вас раньше выражались – профпригодность.

– Я готов! – воскликнул Введенский. – Что я должен сделать для того, чтобы вы мне помогли стать великим?

– Что сделать? Да много чего. Но об этом позже. Тебя ждут.

Введенский нехотя согласился.

– Что ж, позже, так позже.

– Да! И последний вопрос… Ты когда-нибудь чувствовал, что не такой, как все?

Введенский смутился. Отвёл глаза и, как бы признаваясь в том, в чём при других обстоятельствах никогда бы не признался, сказал, что он: нет, а вот мама с бабушкой: да.

– Они, когда мной недовольны, часто говорят, что я ни от мира сего – ни от неё, ни от бабушки, ни от отца, которого, кстати говоря, у меня никогда не было.

Усмехнувшись, Пророк махнул рукой, дескать, иди. Безоблачное небо в ту же секунду стремительным вихрем обрушилось на равнину, скрутило в глубокую воронку и затянуло внутрь чёрной пропасти, испещрённой светом бесчисленных звёзд.

Очнулся Введенский от того, что Оля хлестала его по щекам.

– Ты чего? – ошалело пробормотал он.