— Ну вот смотри, — принялась объяснять мне Людмила, как только завладела принесенной мною пачкой. — Дела возбуждены по сто сорок пятой и сто сорок шестой — это кража и грабеж. Теперь их надо отработать. В первую очередь выносишь постановления о принятии дел к производству. Бланки я тебе дам. Вот здесь, — она открыла одно из дел и пролистала страницы, — не допрошен потерпевший. Значит тебе его нужно будет допросить под протокол. Так же напишешь отдельные поручения органам дознания, чтобы они установили свидетелей и лицо, совершившее преступление. Это понятно?

— Понятно. А дальше что?

— А дальше ждешь два месяца и дело приостанавливаешь.

— И все? — не поверил я.

— И все, — подтвердила она.

— И преступника искать не надо? — я недоверчиво уставился на Людмилу. Что-то мне явно не договаривают.

— Почему? Я же объясняю — дашь отдельные поручения угро.

— А сам я чего буду делать? — я все никак не мог понять смысл работы следователя.

— Допрашивать тех, кого тебе доставят, — как о самом разумеющемся сказала она.

— А если преступника найдут?

— Тогда дело для передачи в суд будешь готовить — назначать экспертизы, проводить очные ставки, обвинительное заключение готовить — умотаешься, в общем. Так что лучше пусть они его годами ищут, — и Людмила рассмеялась, а Ксения ее поддержала.

— И что все следователи так и работают? — в голове не укладывалось то, что я сейчас слышал.

— Так нераскрытчики работают. А те, кто на очевидных сидят, те дела в суд направляют, как на конвейере.

— Прям, на конвейере, — не согласилась с коллегой Ксения. — Они и пяти дел в месяц в суд направить не могут, за что постоянно огребают. А вот мы если какое дело до суда доведем, так нас сразу хвалят и в пример ставят этим неудачникам.

И женщины вновь рассмеялись.

— А почему такое деление следователей? — я все еще пытался докопаться до истины.

— Ну смотри, главный показатель в работе следственного отдела, за который областное начальство сильно дрючит — это количество направленных в суд дел. Поэтому большинство следователей только этим и занимаются.

— А еще какие есть показатели?

— Критериев оценок деятельности СО так-то много. Но главный я тебе назвала. От этого все и пляшут. Понял?

— Кажется, да.

Когда я вернулся в свой кабинет, опытный следователь все так же дрых на столе. Бросив дела на свое рабочее место, я подошел к окну, чтобы вдохнуть чистого воздуха. Происходящее во дворе меня заинтересовало. Возле волги прямо под нашими окнами разговаривали два мужика, оба в форме полковника милиции.

"Высокое начальство? — я высунулся в окно и присмотрелся. — Так это же товарищ Шафиров, который мне совсем не товарищ".

Я недобро ухмыльнулся и развернулся к дрыхнувшему Кривощекову.

План созрел молниеносно. Я метнулся к столу коллеги, под которым отыскал целый арсенал пустых бутылок от водки. Шагнул к стеллажу, оттуда схватил серый лист бумаги для письма. И чтобы не оставлять следов, через бумагу взял одну из бутылок.

Забурлил в крови адреналин.

Возвращаюсь к окну, прицеливаюсь и метаю бутылку чуть в сторону от начальства поближе к машине, чтоб тех осколками не посекло, и чтоб не сильно копали.

Отступаю от окна, слышу звон разбившегося стекла и мужской мат. Пинаю стул, на котором сидит Кривощеков. Убеждаюсь, что он валится на пол, сметая за собой все что лежит на его столе и начинает просыпаться. Хватаю со своего стола одно из дел, кладу в него использованный лист бумаги и выхожу в коридор. Два шага до соседей, и я вновь с озадаченным видом предстаю перед девушками.

— Люд, извини, можно еще вопрос?

— Да, конечно, — улыбается она и приглашающе указывает на стул возле своего стола.

Занимаю место и выдыхаю.

— В общем, тут не понятно, — я ткнул пальцем в протокол осмотра места происшествия. — Мне понятых надо допрашивать? — задал я первый пришедший в голову вопрос.

— Нет, конечно, — сделав большие удивленные глаза, ответила Люда, и тут же вместе с Ксюшей начала вспоминать смешные случаи из работы про этих самых понятых.

Мы смеемся, пока за дверью не раздаются гневные возгласы и мат. Мое сердце вновь учащает ритм.

— Чего это там? — тревожно прислушивается Люда.

— Вроде Мохов, — идентифицирует на слух голос одного из крикунов Ксения.

Обе выжидающе смотрят на меня. Я киваю, встаю и иду к двери.

Открывшаяся мне из коридора картина выглядит многообещающей. В наличии все действующие лица: красные от гнева полковники, бледный Левашов, заинтересованный Курбанов и сам герой дня Кривощеков, что стоит, пошатываясь, последи кабинета между перевернутым столом и сломанный стулом. Под его ногами валяются сваленные им при падении уголовные дела и раскатившиеся по полу пустые бутылки. Начальство же, сосредоточившись по краям этого хаоса, в два горла орет на стремительно трезвеющего хозяина кабинета.