«Млять, вот это жо…! Тут психиатр, по-моему, уже нужен. Я не врач, но это явный психоз!» – пронеслось у меня в голове.

– И Лена боится и за себя, и за детей. Поэтому найди, кто это сделал, и побыстрее найди! – Повысив голос, произнёс Николай.

– Ваше императорское величество…

– Тимофей! Без чинов! – прервал меня император.

– Николай Александрович, а какой яд был, на настоящий момент выяснили?

– Спорят до сих пор клистирные трубки, – раздражённо произнёс император. – У Ширинкина все их доклады имеются. Меня больше всех Боткин убедил. По его мнению, это был, практически неизвестный у нас, абрин – фитотоксин, содержащийся в семенах каких-то бобовых, произрастающих в Индии.

«Индия, тире Британия. Первый звоночек», – щелкнуло у меня в голове.

– Сергей Сергеевич написал в своём отчёте, что этот яд является стабильным веществом, и он может храниться в течение длительного времени и даже при экстремальных условиях. Очень высокие или очень низкие температуры, – продолжал рассказывать Николай. – Официального описания клинической картины отравления этим ядом у нас нет, но Боткин ищет англоязычный журнал, в котором давно читал, что основные признаки отравления этим веществом включают: рвота, понос, в рвотной массе и стуле могут быть жилки крови. Сильное обезвоживание может быть результатом падения кровяного давления. Другие признаки и симптомы могут включать в себя галлюцинации, судороги и кровь в моче. В течение нескольких дней у человека могут отказать печень, селезенка, почки. Симптоматика и время до смерти зависит от количества принятого яда. Причём при попадании этого фитотоксина в человека при вдыхании симптомы совершенно другие. Там всё заканчивается отёком легких. Здесь же при исследовании внутренностей умерших было установлено, что у родителей и брата одинаковое поражение печени, селезенки, почек и других органов. Вот так вот, Тимофей, почти как настоящий медикус начал изъяснятся после всех этих отчётов. Как не про родных и любимых людей говорю!

Император опять начал заводиться.

– А каким образом яд попал августейшим больным? Это смогли выявить? – быстро задал я вопрос.

– Всё опять на уровне предположений. Либо суп, либо компот. И всё это только на основании того, что и компот, и суп Ольга, практически, не пила и не ела в отличие от других, – Николай в раздражении ударил кулаком по столу и подхватил пустую пепельницу, чуть не свалившуюся со стола. – И представляешь, Тимофей, у них нет ни одного нормального подозреваемого?! Всё на предположениях – кому это выгодно! Как это понимать?! Где их работа?! Разогнать их что ли всех к чёртовой матери?!

«Вот это я точно попал! Если жандармы и следователи ничего не накопали, то, что я то смогу?! Если считать от девятого сентября, то прошло уже пятьдесят дней. Точнее пятьдесят первый уже идёт. Полный попадос, как говорилось в девяностых моего мира», – мысли пролетели в голове, а я смотрел на бушующего императора, тискающего в руках пепельницу, но в отличие от отца, не смогшего её смять.

– Николай Александрович, а проверяли всех? Я имею в виду, всех тех, кто находился в Ливадийском дворце и всех, кто имел в него доступ, включая последнего поставщика дров.

– Как докладывал мне новый шеф жандармов Святополк-Мирский Пётр Дмитриевич, его следователи допросили всех, включая и их родственников. И ничего! Представляешь, Тимофей, ничего! Ни одной зацепки по его словам, – император, наконец, оставил пепельницу в покое, притулив её на конце стола. – Ширинкин заменил всю прислугу, которая была в Ливадии на новую. Клянётся в её надёжности. А толку-то?! И те были надёжными. Многие по двадцать-тридцать лет отслужили. Некоторые ещё при моём прадеде начинали.

– А как давно делал доклад Пётр Дмитриевич?

– Да больше месяца уже прошло. А что?

– А за теми слугами, которые остались в Ливадийском дворце и за теми, кто был отстранён от обслуживания вашего семейства, наблюдение было поставлено?

– Не знаю. У Евгения Никифоровича спросишь. Он у меня сейчас в опале. Дрожит за своё место начальника Дворцовой полиции. Столько полномочий у человека, а результатов нет, – Николай в раздражении вновь ударил по столу, и пепельница всё-таки упала на пол.

Подняв серебряное произведение Фаберже с пола и водрузив его на столик, я задал ещё один вопрос:

– Вы теперь с семьей будете проживать в Гатчинском дворце?

– Да, Тимофей! По словам Ширинкина, здесь наилучшая система охраны. Намного лучше, чем в Александровском, где мы жили. Так что я теперь, как и мой папа’ после смерти деда, сижу здесь в затворничестве. Сижу и боюсь. Больше не за себя, а за Лену и детей, – Николай замолчал и зябко передёрнул плечами. – Как это мерзко, оказывается, быть отравленным. И как страшно, оказывается, ждать того, что и тебя могут отравить. Лучше уж бомбисты!

– Ваше императорское величество, – я вскочил из-за стола и вытянулся во фрунт. – Приложу все усилия по поимке злоумышленников! Никто не уйдёт от возмездия!

Новый Всероссийский император с какой-то отчетской усмешкой посмотрел на меня, потом досадливо махнул рукой и произнёс:

– Тимофей, хоть ты не разочаровывай меня. Не становись похожим на всех тех дуболомов, что вьются около трона. Садись, давай, я ещё не всё сказал, – дождавшись, когда я опять сяду, продолжил. – По поводу возмездия я и хотел поговорить. Мне нужны улики. Хотя бы косвенные. Но желательно…