Метроном
вернуться

Дынкин Михаил
Шрифт:

Тёмные фокусы

1
Приоткроешь дверцу в моей грудии увидишь: зеркало, шкаф, стена.На высоком стуле старик сидит,смотрит с удивлением на тебя.Он сидит и курит большой косяк,поднимает смутные паруса.На полу, ворочаясь так и сяк,тень его часами лежит без сна.Стул плывет по воздуху, воздух сер.На комоде – слоники-шатуны.А в окне распахнутом виден сквер.А над сквером – крапчатый шар луны…Ты прикрыл бы дверцу-то от греха —голова закружится и кранты:превратишься в ветхого старика,пленника покинутой комнаты.
2
Фокусник открывает багровый рот,и изо рта его тянется серпантинизумрудных змей. И миниатюрный рогвенчает их королеву. И снег летит,расставляя точки над вереницей «и».Фокусник проводит рукой по лбу,и над эстрадой вспыхивают огни,а меж рядами кресел растёт бамбук.Миг – и зайдется в хохоте старый лис,глядя как содрогаясь, молясь, крича,зрители умирают, в буквальном смыс —ле сражены ловкостью трюкача.
3
Перед тем как лечь, Чарльз выходит на задний двор,на передний план, на последний участок сна.И тогда над ним нависает угрюмый дом,на кривом крыльце – красная полоса.И в одном окне виден сосновый бор,а в другом окне – фабричной трубы цилиндр.То ли это бред, то ли программный сбой;то ли автор врёт, но кто его исцелит?Он и сам не рад, что на сцену выходит Чарльз,что огонь во рту и дрожь не унять в руках,что один из них, верно, умрёт сейчас,но какой из двух, и почему, и как?Замолчи, прошу, рану не береди!Не смотри назад, можешь лишиться сна.Там всё тот же дом с окнами на груди.На кривом крыльце – красная полоса.

Новый год

Сперва из текста выпадает снег,а вслед за ним – герой и героиня.Всё это происходит не во сне —они как раз о смерти говорилив шестой главе, и на тебе – летят;вокруг – снежинки, ангелы и галки…И дикторша в вечерних новостяхтот самый текст читает из-под палки.Она доходит до шестой главы.А студия тем временем пустеет,хотя по ней расхаживают львы,застав киномехаников в постелях;читай «врасплох» и сразу отвернись,ведь ты же не выносишь вида крови…В студийных окнах только тёмный низночных небес и кадры старых хроник:отец народов на трибуне ли,лиловый негр, линчуемый толпою;пришельцы на другом конце Земли,идущие на этот за тобою.Они спешат, их душит нервный смех,в их сумках – новогодние подарки.А с неба продолжает падать снег,протагонисты, ангелы и галки.

Новый год-2

Уже зажигаются лампы головна всех площадях городских.И зимнее небо – разваренный плов,посыпанный перцем тоски —становится ближе, как этот поёт:две буквы, последняя – «г».И словно на лыжах, скользит самолётв густой новогодней пурге.И в том самолёте сидит пассажир,и кажется, даже живой.Считает воздушные он этажи,соседку считает женой.И пусть эта фифа ему не чета —накрасила рот и молчит,но кто-то же должен платить по счетамза тех, кого не приручил.А город внизу уменьшается всё;глазами похлопал и лёг.И только в эфире, забитом попсой,горит голубой огонёк…Астральный трансформер вздымает Ковши.И, рухнув на Землю с небес,волхвы вспоминают, куда они шлии кто их кураторы здесь.

«Снег начинает падать не раньше, чем ты…»

Снег начинает падать не раньше, чем тыгрузно садишься в кресло и замерзаешь.Время несогласованно и плачевно,если смотреть на вещи его глазами.Всё налицо: неровности, швы, помарки.Люди вообще скомканы и приплюснуты.Над головой проносятся вихри кварков,а под ногами лопаются моллюски…Стены покрыты инеем и сквозь них тывидишь дворы в неверном, коварном свете.Спину шоссе перебегают пихты.В дальнем окне пляшет линялый свитер.Прямо под ним – окаменевший мамонт.И дикари кухонными ножамирежут его и впопыхах ломаютлезвия.И когда, раздувая жабры,за гаражом, по крышу ушедшим в землю,штопором входит в воздух косяк салаки,время становится чем-то совсем музейным:мумией, ископаемым, рощей статуй.

«После Нового года у них продолжается старый…»

После Нового года у них продолжается старый.Снега нет. Ветра нет. День похож на футляр от гитары;он слегка залоснился и замер в медвежьем углу.Персонажи скучают. А что им ещё остаётся?Головами качают. Включают подсветку эмоций.Диалог состоит из «ага», «огого» и «угу».Огого – это «сильно». Ага и угу – «как обычно».Чёрно-белая фильма: субтитры, цензура, кавычки.Это Мёбиус с лентой зашёл погостить и отжёг.Персонажи, вставая, роняют слова и запчасти.И под треск киноплёнки дрожат на клеёнке две чашки.И под каждой из них образуется липкий кружок.Начинается снег. Дышит в спину разбуженный ветер.По экрану ползёт что-то среднее между медведеми бастардом гориллы… Дублёр, задушив двойника,говорит в микрофон о превратностях киноискусства.После Нового года у них обостряются чувства,но дождавшись финала, мы видим одни облака.

Отражения

Зеркало смотрит в зеркало. В каждом из них стоитнекий субъект, лет 50 на вид,может, и 90, черты-то стёрты.Есть вероятность – юноша он ещё.Зеркало смотрит в зеркало, всё течёт.Трудно сказать, кто тут живой, кто мёртвый.В сдвоенных отражениях, в дублях днейгород в своём скольжении всё бледней,и сквозь него проступает такое нечто —впору бежать и прятаться, ибо скатившись за,не уберечь сознание и глаза,ежели ты нуждаешься в них, конечно.Зеркало смотрит в зеркало, сделав скрин —шот оплетающей всякий предмет тоски,жажды чего-то большего или дажеменьшего, чем дано тебе, а дано:зеркало смотрит в зеркало, видит дночёрной дыры в отверстой груди пейзажа.