Метроном
вернуться

Дынкин Михаил
Шрифт:

«Марина вьёт из Мориса верёвки…»

Марина вьёт из Мориса верёвки,затягивает Мориса в узлы.Её глаза – две жуткие воронки,а меж зубов – раздвоенный язык.Она его не держит за зубами.И Мориса не держит: скатертьюдорога… До чего же он забавен —стоит на месте, говоря: «Адью».Проносятся стремительные птицыс кровавыми ошмётками в когтях.Лежит в засаде хищник тигролицый,отец изголодавшихся котят.Деревья наклоняются к беседкам.Кромсает тучу серебристый нож.Куда ни ткнись – натянутая сетка;не перепрыгнешь и не разорвёшь.Поэтому, а может, по-другому,так или эдак, эдак или так…Купил у старой ведьмы мандрагору,да позабыл, что делать с ней, простак.Стоит теперь, болванчиком кивает,адьюкает, а с места ни ногой.Марина ничего не забывает.Марина убивает, дорогой.

Марина

Марина курит, стоя у окна.Марина или, может быть, Окавпадает в шум гостиничный, сшибаястолы и стулья,синими шипамипронзая коридорного, покая думаю – ни слова о Мари…Спасаются наружу комары.Вздыхают липы.И почтовый голубьнесёт письмо в потусторонний город,съезжающий с Кудыкиной горы.Там, воротясь со службы, имярекконверт разрежет и увидит снег,сирень в цвету и дуло пистолета,нащупавшее ямку у виска,поскольку не Марина, а тоскастоит в снегу и пишет это лето.И будет адресат ревнив и жёлтлицом, но, вероятно, не нажмётон на собачку – станет жать на жалость,чтоб у Марины челюсти разжались,и лёд январский превратился в мёд.Тогда-то на сетчатке двойникаи заискрится женщина-Ока.И полдень, заполняющий каюту,уйдёт на дно, в последнюю минутуметнув окурок в красный бок буйка.

«Я в мальчике провижу старика…»

Я в мальчике провижу старика.Внутри него зелёная река,чьи водоросли, склизки и мохнаты,похожи на пытливые канаты,обвившие купальщикам бока.Сквозь бреши в небе прибывает мрак.Не бойся, мальчик, я тебе не враг,но и не друг – давай за это выпьем.(Грифон грифону третий глаз не выклюйв чужих полузатопленных мирах.)Распад и Лету, берег, ставший дном —я вижу это не в тебе одном,как будто устье сходится с истокоми волны разворачивают домто к западу фасадом, то к востоку.

«– Не хотел появляться на свет, так…»

– Не хотел появляться на свет, таки не спрашивал вроде никто.Но запомнил кленовую ветку,майский вечер и вопли котов.Как несли на руках в коммуналку,а позднее вели в первый класс.Собирали с товарищем марки,он калекой вернулся как разиз Афгана, но это спустя летдесять что ли (точней не могу).Дальше тянется то, что не тянетвспоминать. Понимаешь?– Угу.Понимаю.– Женитьба и служба.Недомолвки. Скандалы. Развод…Сам не знаю, кому это нужно.– Никому, – говорит и берётсигарету.– А кто говорит-то?– Человек без особых примет.Сядет рядом и тут же сгорит онили, может быть, скажет:– Привет!Ты бы это… Начнём всё сначала, —усмехнётся, поправит парик…И увижу: за чашкою чаясам с собою толкует старик.Привалился спиной к батарее,дочку с зятем имея в виду;привели его в дом престарелых,а сказали, что в школу ведут.

Старик

схоронил трёх жён теперь уже не ходокделит квартиру с призраками и кошкойи соседи слева зовут его «кабысдох»а соседи справа «зомби» и «старикашкой»призраки оживляются по ночамщёлкают пальцами пахнут тоской и потома потом наступает утро и огненная печатьзаверяет действительность или что тамон поднимает к небу слезящиеся глазаи немедленно забывает зачем их поднялу него на щеке зелёная стрекозаа на подбородке вчерашний полдникон вышел за хлебом упал на газон и спити снится ему как у окна в гостинойпыльное кресло качается и скрипитпокрываясь сизою паутиной

Старик-2

После 60-ти стал замечать,что смерть уже близко;и пахнет она чем-то женским – левкоями ли, пачулями.И на всём печать какая-то неразличимая.И птицы летят низко.Еле-еле звучат.– Закрой окно, холодно, – жене говорит он.Сам сидит на стуле, чем не конная статуя?И лунный свет омывает профиль его небритый,в шарики ртути скатываясь.В 65 совершил экскурсию в Шибальбу.Вышел из комы и затаил обиду.Там, под землёю, нет вакантного гида —слишком много туристов к разрушенным пирамидам,а его… видали в гробу.Впрочем, трудно сказать, так ли оно на деле,если ты действительно кончилсяи астральному телу некуда возвращаться.Вот он смотрит в зеркало, а из зеркала смотрит демон —весь в пигментных пятнах, перекошенный, всклоченный,дышащий часто-часто.И нет никого, кто бы его утешил:жена ушла годом раньше,сын живёт за границей…А птицы кричат всё тише,но вид у них шибко страшный.И это уже не птицы.

Мойра

Мир был прозрачен, призрачен, непрочен.А мы лежали рядышком, что прочерк,два прочерка в постели и графе«Любовь», поскольку дело не в любви, ноя просыпался лишь наполовину,а ты сидела в маленьком кафев своём воображении, пила тамдвойной эспрессо, плитку шоколадавертела в длинных пальцах. Я же шёлпод душ – не знаю только, наяву ли —стереть с лица улыбочку кривую,использовав стиральный порошокпо назначенью, так сказать, прямому…Мы жили в доме с видами на Мойру:вот ножницы, а вот она сама,склоняясь над трепещущею нитью,бормочет по привычке «извините»,«приятных снов» и прочие слова.Мы смотрим на неё без интереса.И наши жизни, что двойной эспрессо;грохочущий экспресс из пункта Иксв мерцающую точку невозврата,огнём сверхновой бывшею когда-то.И дольше века длится этот микс.

«Фрагмент лица. Руки обломок пыльный…»

Фрагмент лица. Руки обломок пыльный.Здесь статуя стояла в водевильнойнелепой позе. Здесь снимали фильмиз чьей-то жизни – трудной и короткой.И ставили его на перемотку.И выходили в непрямой эфир.Фарфоровые куклы на комодах.Какие-то укурки в эпизодах.Игра актёров – так себе игра.Шестнадцать серий втиснув в два сезона,создатели молчат не без резона,поскольку дальше – чёрная дыра.Ты всё забыл, покуда дул на кофе.Тебя здесь нет. Швыряет в реку профисвой пистолет. И мелом обведёнлишь силуэт отсутствия кого-то.И детектива мучает икота.И он идёт к машине под дождём.Тебя здесь нет, но в двадцать пятом кадреподействует (что вообще-то вряд ли),едва над ямой вырастет семья,таблетка от мигрени ли, сирени,от версий, что ещё не просмотрели,от нестыковок, от чужого «я».