Вот он!

Хотя видна была только спина, рост не оставлял места для сомнений. Пел он плохо, гитарой владел еще хуже, однако аудитория — рассевшиеся полукругом подростки — не выказывала никаких признаков недовольства.

— Седрик!

Элия бросилась вперед, схватила его, развернула — песня оборвалась на громком нестройном аккорде (дискорде?), — а затем обняла за тощую, жилистую шею и поцеловала. Подростки восторженно завопили.

Он поражение отшатнулся.

Это был Седрик. И покраснел он, как Седрик. Но вот что-то с ростом, Седрик был вроде повыше. И волосы слишком длинные. И нос целый. Семнадцати-наверное-летний подросток, совершенно ошарашенный нахальством незнакомой девицы, бросившейся на него со своими непрошеными поцелуями.

Сатори несколько просчиталось: перед Элией стоял не Седрик, а его генетический двойник.

Кейнсвилл, 11 апреля

Седрик даже и не заметил, как начал клевать носом, а потом его разбудили.

И сколько же это я проспал? Долго, наверное, — вон как шея затекла, не повернуть.

Он встал, пошатнулся и побрел вслед за бабушкой к двери. В тяжелой, как чугун, голове — полная каша. Агнес Хаббард спустилась по трапу уверенной, царственной поступью, Седрик же цеплялся ногами за каждую ступеньку. Бок о бок они направились к центру ангара; разноцветные охранники остались около самолета.

Те двое, прилетевшие на “Боинге”, уже вернулись — надо понимать, из медицинского центра, вывернутые наизнанку. Они тоже шли к центру купола, к четырем стоящим там креслам, их тоже не сопровождал ни один охранник. Три частные армии будут наблюдать переговоры с почтительного расстояния и не услышат ни слова — разве что с помощью микрофонов направленного действия. Доктор Фиш знает дело туго, так что ангар давным-давно нашпигован этими микрофонами, да и в самолете гостей их тоже хватает, можно не сомневаться, но все это — не для рядовых охранников.

— Джулиан Вагнер Гранди, из ЛУКа, — сказала бабушка. — И Ольсен Паращук Чен, спикер Парламента.

— О'кей, — кивнул Седрик. — И я не говорю ни слова.

— Ни слова. Возможно, что тебя даже звать сегодня не Седрик.

Они подошли к креслам. Гости, успевшие уже сесть, не встали и не поздоровались, ограничившись сухими кивками.

Скуластое, с, узкими, заплывшими щелочками глаз, блестящими, иссиня-черными волосами и светло-шоколадной кожей, лицо Чена знал, наверное, каждый человек в мире. Трудно остаться спокойным, когда по левую твою руку сидит директор Института, а по правую — спикер Всемирного Парламента, однако Седрик не испытывал и следа почтительной робости, в которую — всего три дня назад — ввергла его встреча с Генеральным Секретарем ООН. То ли он стал относиться к знаменитостям наплевательски, то ли не совсем еще проснулся.

— Мне казалось, что четвертым участником нашей встречи будет Уиллоби Хейстингз.

Голос Чена звучал низко и размеренно, как рокот подземной реки.

— Это — мой внук, Моррис Хаббард.

— А мне казалось, что вашего внука зовут Седрик, — гнусаво пропищал Гранди. Его голову покрывал нежный пушок тонких, мышиного цвета волос, узкие, непомерно длинные пальцы неприятно напоминали щупальца какой-нибудь глубоководной твари. Основатель и бессменный президент ЛУКа выглядел не очень представительно — сутулая невысокая фигура, иссохшая чуть не до полной бесплотности. — Или я запамятовал? — Гранди иронически усмехнулся, обнажив длинные желтые зубы.

— Это был другой мой внук, — бесстрастно сообщила Агнес Хаббард. — Он утерян — фактически погиб — на планете, именуемой “Нил”.

— Идентичные близнецы? — Еще одна желто-зубая усмешка.

— Нечто вроде. Спонтанное деление яйцеклетки при размораживании. Он — точнее говоря, они — зачаты после смерти родителей.

Седрику было холодно. Он изо всех сил боролся с дрожью и очень жалел, что новенькая, ни разу ненадеванная куртка осталась в номере. Бабушкино наглое, беззастенчивое вранье не вызывало у него ни малейшего протеста. Она же совсем не надеется, что кто-то тут ей поверит, так что это и не вранье даже, а что-то совсем другое. Здорово это она, я бы так не смог, только вот имя могла бы придумать получше, а то Моррис какой-то.

— И сколько же у вас, госпожа директор, внуков? — пророкотал Чен.

— Даже и не знаю толком. Я давно их не пересчитывала.

— А! Но, разумеется, свидетельства о рождении в полном порядке.

— Разумеется.

Врет, конечно же, но за бумажками дело не станет, появится необходимость — их подделают в пять минут.

— Ну а нос? — не отставал Гранди. — У Седрика был точно такой же. Должны ли мы понимать, что в момент некой будничной семейной ссоры эти идентичные близнецы проявили абсолютную идентичность реакции и одновременно саданули друг друга в идентичные носы? Ну да, конечно, монозиготным зачатием можно объяснить и не такие чудеса.

Ни Чен, ни бабушка не обратили на эту тираду никакого внимания, в стылом воздухе повисла тишина. И Гранди, и Чен, думал Седрик, прекрасно знают, что я — генетическая копия Хейстингза. Меня и привели-то сюда как олицетворенную угрозу, для шантажа. А может, чтобы вывести их из равновесия, чтобы у них голова кругом пошла. Вот сидят, наверное, сейчас и думают, и как же это я выбрался с Нила, а если это — не я, а какой-то там Моррис, то сколько нас таких заготовлено? Прежде Седрику и в голову не приходило, что он не один, что у Хейстингза могут быть и другие копии. Могут быть, конечно же могут, а тогда уж я — совсем пустое место. Эта мысль повергла его в полное уныние.