До свадьбы, когда он ухаживал за нею, Нина Владимировна чувствовала себя командиром: приказывала, и он выполнял любые ее капризы. Это подчинение крепкого, повидавшего жизнь военного человека льстило ее самолюбию.

Повелевая им, она одновременно ощущала его надежную руку. И это нужно было. Это нравилось.

"Что ж, обломается. Научу",-думала в те годы Нина Владимировна.

Степан был тогда такой обходительный, внимательный, старался быть воспитанным и вежливым.

Потом он сделал ей предложение. Они поженились.

Она не могла не поехать с ним к месту его службы. Родители и родственники, друзья и товарищи в один голос отговаривали ее от этой поездки, твердили, что она совершает роковую ошибку, губит себя, что это безумиеехать куда-то к черту на кулички. Но она понимала, что отступать нельзя, чувствовала себя героиней и не раскаивалась в том, что делала.

А дальше началось то, чего она не знала и не предполагала. И если бы знала-ни за что бы не согласилась на такое. Началась жизнь в дальнем пограничном гарнизоне. Совсем другой, непонятный,-необжитый мир открылся ее глазам.

Раз в неделю в бревенчатом клубе смотрели рвущиеся на каждой части старые картины, по вечерам играли в дурачка или преферанс, а молодежь пела протяжные песни, собираясь у клуба. Песни все были народные, украинские и русские, вроде "При лужке, лужке, лужке, при знакомом поле". Несколько раз в день мимо окон строем проходили солдаты.

Жены командиров сходились возль ларька "Военторга", часами судачили о платьях, покупках, чинах и назначениях, о подчиненных и начальниках своих мужей, перемывали косточки ближним.

Муж уходил из дому рано, возвращался поздно. Часто его поднимали ночью по тревоге. Нередко он куда-то уезжал на два-три дня. Нина Владимировна оставалась одна. Совсем одна. Ей казалось, что она живет среди чужих людей, в чужом мире.

Он приезжал веселый, оживленный, говорил о людях, восхищался ими, хотел, чтобы и она восхищалась. Но она не могла поддержать этого восторга, потому что не понимала причины его, не знала людей, о которых он говорил.

В короткие часы отдыха Степан тянул ее на спортивную площадку или в клуб, где работали драматический, хоровой и кружок кройки и шитья. Она злилась на его веселье и неуемность, на его довольство жизнью, в которой ей было скучно и одиноко.

Сперва он смеялся и утешал ее, затем стал сердиться.

Начались ссоры и взаимные обвинения.

Наступил день, когда ей сделалось все противным и невыносимым в гарнизоне.

Она решила бежать. Сделала это крадучись, воспользовавшись его поездкой в очередную командировку.

Степан нагнал ее на станции, усадил в кузов полуторки и молча повез в гарнизон. Дома, ставя ее чемодан к кровати, он произнес: "Дотяни до моего отпуска. Я сам отвезу тебя к родителям... если пожелаешь". И то, что он не стал уговаривать, задело ее самолюбие.

"К черту, все к черту!"-закричала она, расплакавшись, и осталась.

И вдруг все как бы накренилось в другую сторону.

Стало лучше.

Началось с того, что жена командира полка-добродушная, полнеющая, простая, но милая женщина-сама пришла к ней домой и пригласила принять участие в первомайском концерте самодеятельности. (Позже она догадалась, что это муж рассказал полковнице о ее голосе.)

Приглашение самой жены командира полка, высказанное дружески, польстило ее самолюбию. Она согласилась....

Нина Владимировна представляет этот вечер. На ней было голубое платье с черным бархатным бантом на груди и черные туфельки с розовыми ягодками-пуговками. Она была одета точно так, как одевалась в консерватории, в праздничных концертах. Так в гарнизоне никто не одевался.

Марфа Ивановна-так звали полковницу-усадила ее рядом с собой, погладила по плечу, подбодрила.

Она сидела с замирающим сердцем. Пожалуй, никогда еще в жизни она так не волновалась. Это был не просто концерт. Это был бой за ее место в гарнизоне среди этих людей, а значит-за жизнь.

Нина Владимировна и сейчас помнит свои дрожащие пальцы, сжимающие книжечку в сафьяновом переплете с текстом песен-ее репертуара, свой первый шаг на невысокую сцену, шаг навстречу черной пропасти притихшего зрительного зала, первые аккорды расстроенного пианино и свой неузнаваемый, точно чужой голос.

Лишь опыт и школа позволили ей механически пропеть то, что она исполняла до этого много раз. Она пела три вещи: "Что ты жадно глядишь на дорогу", "Не брани меня, родная" и "Хабанеру",